«АРАБСКАЯ ВЕСНА» И СУДЬБА АВТОРИТАРНЫХ РЕЖИМОВ В СТРАНАХ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА

С.В.Бирюков, д-р полит. наук, доцент, профессор

Рассматриваются возможные последствия событий «арабской весны» для политическихрежимов в странах Ближнего Востока в контексте общего кризиса модели «авторитарной модернизации».

Судьба патримониальных и султаническихрежимов в странах Ближнего Востока, опиравшихся на традиционные механизмы политики и связанных с задачами модернизации, позволяет делать прогнозы относительно перспектив авторитарных режимов и различных форм традиционного господства в странахрегиона.
Ключевые слова: политический режим, авторитаризм, модернизация, «гибридный социум», «арабская весна», патримониализм, неопатримониализм, султанизм.

Авторитарный режим — один из значимых политических феноменов XX в., проявляющийся как на уровне общенациональных, так и на уровне региональных политик. Современные опыт и практики авторитаризма рубежа XX- XXI века заметно обогатили наши представления о природе этого политического феномена, сформулированного в классических трудах X. Линца, К. Левен- штейна, Д. Берг-Шлоссера, Г. О’Доннела и многих других авторов. Современный авторитаризм вынужден справляться с вызовами глобализации, децентрализации и фрагментации, формирования глобального информационного сообщества и системы глобальных коммуникаций. В 1964 г. испанский социолог и политолог X. Линц сформулировал концепцию авторитарного режима. Речь шла о «политической системе с ограниченным политическим плюрализмом, без сформированной и ведущей идеологии, но с определённым менталитетом, без интенсивной или экстенсивной политической мобилизации, в котором руководитель или некоторая малая группа осуществляет свое господство внутри формально чётко не ограниченных, но редко заранее оговорённых границ» [1].

Следует помнить, что X. Линц был хорошо знаком с немецкой социологической литературой, в том числе с трудами М. Вебера и Р. Михельса, а также лично общался с эмигрировавшим в США немецким социологом Т. Гайгером. Вместе с тем работы также уехавшего в 1930-е гг. в США видного немецкого конституционалиста К. Левенштейна остались для него неизвестными. Левен- штейн опубликовал в 1957 г. в русле сравнительной политологии классический труд «Политическая власть и процесс управления» [2], в котором показал фундаментальные различия между автократией и конституционализмом. Достоинством его исследования также является определение различия между авторитарным и демократическим режимами. В то же время сами идеи Левенштейна и полемика с ним практически не отмечены в современной политической науке. Левенштейн характеризует авторитарный режим как «политическую организацию, в рамках которой единственный носитель власти — одна личность, собрание, комитет, хунта или одна партия — монополизирует политическую власть, обходясь при этом без участия объекта власти в формировании «государственной волн». Единственный носитель власти принуждает общество следовать его выбору, он диктует его объектам властвования» [3]. Критерий представленной им типологии является сугубо политологическим. Государствовед Левенштейн ставит вопрос о фактическом осуществлении власти: является ли власть «разделённой» или «концентрированной»?

Если власть находится в руках единственного её носителя, система является автократической, примером чего в 1950-е гг. являлся режим Ш. де Голля. Существуют различные, в том числе конституционно закреплённые, носители власти, — можно говорить о «конституционном режиме». Среди типов автократии Левенштейн проводит различие между тоталитарными и авторитарными режимами, и в качестве подтипов последнего у него выступают абсолютная монархия, плебисцитарный цезаризм и неопрезиденциализм.

X. Линц отталкивался при этом и от классических работ о тоталитаризме, представленных в свое время X. Арендт и К. Фридрихом с 3. Бжезинским. Он рассматривал авторитарный режим как самостоятельный политический феномен, признавая наличие между ним и тоталитаризмом определённой переходной зоны, что вело, с одной стороны, к обоснованию различных вариантов «дефективной демократии», современными вариациями которой считаются так называемая «фасадная демократия» и «управляемая демократия», а с другой — к обоснованию различных вариантов тоталитарного господства, в том числе «ограниченного тоталитаризма» и «неполного тоталитаризма». X. Линц, используя франкистскую Испанию в качестве примера, показал упрощённый и неприемлемый характер принятой тогда дихотомии «демократические режимы — тоталитарные режимы».

В дальнейшем X. Линц переработал статью (1964 г.). Он взял за основу понятие «авторитарный режим» и предложил собственную типологию. «Базовый» тип авторитарного режима подразделяется X. Линцем на различные подтипы, включая «расовую демократию» и «посттоталитарные режимы», а также «полутрадиционные» формы господства [4]. Следуя этой логике, некоторые исследователи рассматривают современные процессы трансформации обществ и государств в рамках упоминавшейся нами концепции «неопатримониализма». Последняя развивает идею М. Вебера об особом типе «патримониального господства», соединяющего в себе элементы традиционного и легально-рационального типов господства. Данный тип также характеризуется квазидискретной системой распределения политических ресурсов [5].

Исходя из понятия «полутрадиционного» режима, сочетающего элементы традиционного типа господства и последующие институциональные новации, X. Линц пришёл к концепции «султанизма», выделив её в качестве четвёртой режимной категории [6]. Оба типа режима имели так много общих черт, что могли рассматриваться сходным образом.

Вплоть до сегодняшнего дня авторитаризм, патримониализм и султанизм представляли собой три самостоятельных концепта, с помощью которых исследовались политические режимы, существующие в странах Ближнего Востока, «второго» и «третьего» мира.
Специфическим «подвидом» авторитарного и патримониалистского режима считаются упомянутые «султанические режимы». При этом сам X. Линц в своих сочинениях спорит с утверждением о том, что ближневосточные режимы могут быть классифицированы как авторитарные, и говорит о существовании другого, самостоятельного типа политического режима — султанизма.

Неограниченная власть руководителей султанического типа по форме близка к произвольному осуществлению власти. Однако в противоположность тоталитарной идеологии при султанизме идеология является «фасадом», скрывающим единоличное осуществление власти [7]. При султанизме персонализм делает «нормативно приемлемым» наследование власти, в то время как при тоталитаризме последнее никак не легитимировано с точки зрения идеологии [8], что создаёт возможности для неожиданных и характерных «политических трансформаций».

Султанический режим — особая форма «тирании современности», проявляющая себя через эксцессивные формы осуществления политического господства и масштабный объём личной власти. При тоталитаризме коррупция как системное явление не присутствует, а в рамках султанического режима коррупция становится своеобразной «матрицей» социальных отношений.

Признаки султанического режима:
1. Целенаправленный террор против оппозиции и традиционной элиты.
2. Массы «защищены» и приведены в состояние «покоя» через целенаправленную «благотворительность».
3. Полное бесправие населения страны.
4. Традиционные институты лишены власти.
5. Смешение публичного и частного начал, проявляющееся, прежде всего, в экономике, что ведёт к последовательному обогащению семей и кланов.
6. Сильный персональный культ правителя с выраженной династической тенденцией.
7. Создание парамилитарных формирований как противовеса кадровой армии [9].

Что касается внутренних механизмов функционирования и воспроизводства султанических режимов, то сам X. Линц характеризует их следующим образом: «Существуют немногие режимы, в которых персональное господство и лояльность в отношении правителя не основана на традиции и не воплощает в себе определённую идеологию. Столь же малое значение для него имеют политическая миссия или харизма, на которых основано это господство. Это просто режим, который единственно базируется на смешении из страха и вознаграждений для его противников и сторонников. Правитель неограниченно пользуется своей властью так, как он считает нужным. В своей деятельности он не ограничен никакими правилами и не связан никакой определённой идеологией или системой ценностей. Нормы и отношения, которые устанавливаются определённой бюрократической администрацией, постоянно нарушаются из-за личного произвола правителя, вследствие чего не предпринимается каких-либо попыток обосновать их с помощью идеологических терминов. Во многих отношениях организация власти и государственной деятельности правителя в рамках такой системы напоминает современный патримониализм — так, как это описывал сам Вебер.

Персональное и единонаправленное использование власти для личных целей правителя и его доверенных лиц превращает страну в гигантское подобие частного владения. Его поддержка основывается не на согласовании интересов между уже существующими привилегированными группами и самим правителем, но достигается через установленных самим правителем обладателей привилегий и льгот, которые предложены им с целью обеспечения их лояльности, а также естественным образом вытекает из страха перед его «избирательным произволом». Граница между публичной собственностью и частным владением правителя оказывается весьма условной. Общественные средства используются для вознаграждения частных лиц, создаются высокодоходные монополии, осуществляются многочисленные подарки и пожертвования от бизнесменов, которые официально никак не обосновываются.

Предприятия и компании правителя заключают договоры с государством, а правитель проявляет неслыханную щедрость в отношении приближённых и подданных. Семья правителя играет ведущую политическую роль. Государство в широких масштабах вмешивается в экономику, однако, не с целью планирования, а с целью извлечения ресурсов. Положение служащих в этой системе единственно определяется их персональной преданностью правителю, и они пользуются весьма ограниченной безопасностью. Они произвольно назначаются и увольняются, не обладая никаким независимым статусом. Правовая и символическая институциализация такого режима является «чистым фасадом» и может быть легко изменена в силу влияния внешних факторов, когда в определённый момент некоторая зарубежная политическая модель покажется более привлекательной. Подобный режим абсолютно открыто обнаруживает свою зависимость от экономической ситуации, когда не исполняются благодеяния, которые правитель обещал своим сторонникам. Оппозиция этому режиму происходит преимущественно из недовольных представителей аппарата, нежели из числа представителей различных социальных групп, институтов и политических течений.

Неожиданное падение этих режимов, равно как их столь же неожиданное восстановление, делают очевидными их изначальную нестабильность» [10].
Что касается перспектив патримониалистских и султанических режимов, то в последние 20 лет, по признанию исследователей, мы наблюдали не исчезновение, а приспособление различных форм традиционного господства к современности. Это в равной степени относится к «полутрадиционным» режимам (X. Линц), неопатримониализму в форме «клептократии» (Мобуту в Конго), «временному государству» (Сомали) и «социалистическому семейному государству» (Албания между 1960 и 1990 гг.). Равно как и монархии от Саудовской Аравии до Великобритании продемонстрировали высокую способность приспособления к современности, что позволило им сохраниться.

Вместе с тем в современную эпоху переживают глубокий кризис как традиционные, так и «модернизированные» типы авторитаризма, оказываясь всё менее способными справиться с вызовами, возникающими в рамках современного публичного пространства. Непоколебимость и «неподвижность» авторитарного порядка оказываются на поверку иллюзией. Определённый шанс современному авторитаризму даёт его способность осуществить модернизацию, о возможности которой применительно к не западным обществам, начиная с конца 1960-х гг., писали такие исследователи, как Д. Лернер, Дж. Бергер и др. [11]. Модернизация, согласно её идеологам, соединяет в себе такие компоненты, как политическое развитие (государственное и национальное строительство, политическое участие, распределение), экономический рост, социальную мобилизацию вместе с культурной рационализацией, физическую мобилизацию и международную трансформацию [12]. Вместе с тем именно модернизация является для авторитаризма определённой ловушкой, поскольку изменение социальной базы режима порождает масштабные вызовы, с которыми тот часто оказывается не в силах справиться.
политология

Автор склонен рассматривать султанизм как особую форму так называемого «гибридного режима», выступающую как средство преодоления раскола и обеспечения специфической формы «общественно-политической консолидации» в переходном обществе.

Примеры султанических режимов в странах региона Ближнего Востока и Северной Африки последних десятилетий — режим X. Мубарака в Египте и режим М. Каддафи на поздней стадии его развития, низвергнутые в результате недавних событий в арабском мире. С известными оговорками к ним были близки режимы династии Асадов в Сирии и режим А.А. Салеха в Йемене, ушедшего от власти в 2011 г., но сохранившего значительное влияние на политический процесс [13].

По мнению автора, султанизм в странах Ближнего Востока — это попытка преодолеть внутренние противоречия, расколы и дисфункции, присущие пат- римониализму, за счёт создания гиперперсонализированного типа власти, возвышающегося над обществом, и принудительных методов, обеспечивающих его единство, а также нормальное функционирование государства. При султанизме происходит закрепление рудиментов «семейного типа власти» на уровне общегосударственного управления, когда общегосударственные интересы подменяются корпоративно-клановыми. Ресурсов для проведения глубокой модернизации в обществе, очевидно, не хватает, идеологическая мобилизация практически невозможна, а частичная опора на традиционную легитимность и устоявшиеся в национальном сознании «властные архетипы» приносит лишь относительный эффект. Персонализированная авторитарная власть «возвышается» над традиционными институтами семейно-патерналистского и трайбалистского характера и пытается, по мере возможностей, ослабить их влияние на систему общегосударственного управления.

Султанический режим, сделав преимущественную ставку на инструменты насилия и принуждения, «сужает» сам для себя «окно возможностей» и перспективы политического маневрирования; в итоге, он сам загоняет себя в политический тупик, из которого не существует выхода с помощью легитимных политических средств. Недовольство, одновременно накапливающееся в традиционалистских и нацеленных на дальнейшие преобразования социальных группах, а также конфликты, выстраивающиеся по одной линии (против власти) и усиливающие друг друга, неизбежно ведут к масштабному социальному взрыву..

Примером такого взрыва могут служить события, именуемые сегодня «арабской весной». В рамках этого масштабного процесса произошли революции в Тунисе и Египте; гражданская война в Ливии; гражданские восстания в Бахрейне, Сирии и Йемене; массовые протесты в Алжире, Ираке, Иордании, Марокко и Омане и менее значительные протесты в Кувейте, Ливане, Мавритании, Саудовской Аравии, Судане и Западной Сахаре. И хотя само понятие «арабские революции» является достаточно дискуссионным, многие учёные говорят сегодня о конце «авторитарной эпохи» для региона. Другие называют в числе возможных результатов этого процесса замещение старых форм авторитаризма новыми либо «региональный каскад» распада государств (state failure) [14].

В числе политических последствий «арабской весны» исследователями называются такие «тренды», как превращение «публики» в значимый политический актор, выход на арену новых политических «игроков» (молодёжныеи женские организации, религиозные партии), возникновение и усиление исламских движений и партий, торжество политической и экономической нестабильности с непредсказуемыми последствиями [15].

Не менее важно, что события «арабской весны» выявили ряд недостатков систем авторитарного правления, сложившихся в странах Магриба и Ближнего Востока, «третьего» мира в целом.

На взгляд автора, одна из ключевых проблем авторитаризма в странах Магриба и «третьего» мира в современных условиях — дефицит «внутренних регуляторов», которые бы не допускали преждевременной трансформации «авторитаризма развития» (имеющего своей целью модернизацию «неевропейских» обществ) в «авторитаризм стабилизации» (имеющий целью сохранение статус-кво) и «паразитарный авторитаризм» (означающий парази- тирование элиты за счёт ресурсов страны). «Авторитарная модернизация» в странах арабского Востока переходила в «инерционную фазу», когда авторитарная система оказывалась неспособной компенсировать дефицит факторов, таких как слабость экономической структуры, дефицит гражданской политической культуры (идея «арабской исключительности»), отсутствие консолидированной политической нации и функциональной государственности [16]. В итоге, попытка либеральных политических реформ в арабском мире оказалась неудачной, а «авторитаризм развития» чаще всего сменялся регрессивными формами авторитаризма [17].

Авторитаризм в «инерционной фазе» характеризовался стремлением авторитарных руководителей к упрощению и «рутинизации» системы управления. Последнее не позволяло возглавляемым ими режимам адекватно реагировать на современные «комплексные» вызовы и разрешать возникающие в обществе конфликты, что приводило систему к глубокому кризису.

Усугубляют ситуацию «ригидность» властных структур авторитаризма, отсутствие действующих «обратных связей» и слабость «горизонтальных» структур, а также масштабное распространение коррупции, последовательно разрушающей фундамент авторитарной системы. Последнее делает авторитарную систему особенно уязвимой перед лицом проявлений массового недовольства, что и подтвердили события 2011 года.
«Арабская весна», при всей неопределённости её итоговых результатов, разрушила фундамент султанических режимов, которые больше не воспринимаются основными группами арабских обществ. Одновременно оказываются отсутствующими и необходимые предпосылки для восстановления любых устойчивых форм патримониального господства и, прежде всего, консенсус между «традиционалистскими» и ориентированными на ценности модернизации группами общества. Те и другие заметно радикализируются и консолидируются на диаметрально противоположных политических полюсах.

Государства, пережившие «арабскую весну», сталкиваются с ситуацией «институционального вакуума». Создание устойчивого авторитарного режима (светского или религиозного характера) едва ли возможно в обозримой перспективе. Установление той или иной версии «исламского порядка» (в условно демократической либо авторитарной версии) неизбежно столкнётся с сопротивлением как внутри самих арабских обществ, так и со стороны стран Запада. Некоторые эксперты связывают перспективы конструктивного выхода из послереволюционной ситуации с «демократическим потенциалом политического ислама» [18], другие — с модернизацией экономики стран Северо-Африканского региона [19], что не представляется очевидным. Даже успешные попытки сформировать «переходный режим» консенсуального толка (своеобразный арабский вариант «сообщественной» демократии) ещё не гарантируют политической устойчивости и решения накопившихся (и усугубившихся в последнее время) социально-экономических проблем. Долговременная нестабильность, в свою очередь, способна превратить многие страны Ближнего Востока и Северной Африки в источник напряжённости и новых этноконфессиональных конфликтов.

Готово ли мировое сообщество взять на себя ответственность за итоги революций в северо-африканских и ближневосточных «поставторитарных» обществах, предложив им качественно новый модернизационный проект и поддержав определённую модель поставторитарного развития? Придёт ли на смену «авторитарной модернизации» политика модернизации всего Североафриканского и Ближневосточного региона? Об этом стоит задуматься. В противном случае зона «политического вакуума» грозит превратиться в источник нестабильности и серьёзных проблем для Европейского Союза, формируя новые очаги политического напряжения и новые линии политических разломов.

Список литературы

1. Linz J.J. Ein autorita res Regime Der Fall Spanien. — Potsdam, 2011. — S. 19.
2. Loewenstein K. Political Power and the Governmental Process. — Chicago, 1965. 2nd edn.
3. Loewenstein K. Verfassunglehre. 2 Auflage. — Tuebingen, 1969. — S. 53.
4. Linz J.J. Totalita re und autorita re Regime. Potsdam, 2009. — S. 144-145.
5. Eisenstadt S. Traditional Patrimonialism and Modern Neo-Patrimonialism.
— New York: Beverly Hills, 1973. — P. 16-18.
6. Chehabi H., Linz J. J. (Eds). Sultanistic Regimes. — Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1998.
7. Linz J.J. Totalita re und autorita re Regime. — Boulder, 2000. — S. 113.
8. Thompson M. Nichtdemokratische Systeme in Ostasien // Welttrends. — 2012. — № 82. — C. 39.
9. Kra mer R. ResPublica — Eine Einfj hrung in die. Politikwissenschaft. Potsdam, 2011. — S. 86.
10. Linz J.J. Totalita re und autorita re Regime. — S. 121.
11. Lerner D. The Passing of Traditional Society. Modernizing the Middle East.
— Glencoe, 1958; Heintz Soziologie der Entwicklunglaender. — K5 ln, 1962; Zapf W. (Hrsg.). Theorien des Sozialen Wandels. — K5 ln, Wien, 1969.
12. Zapf W. Die Modernisierungstheorie und die unterschiedlichen Pfade der gesellschaftlichen Entwicklung // Leviathan, 24. — 1996. — S. 63-77; Berger J. ‘Was bedeutet die Modernisierungstheorie wirklich und was wird ihr bloR unterstellt? // Leviathan, 24. — 1996. — S. 45-62.
13. Густерин П. Йемен без будущего // Трибуна. — 2011. — 13 декабря.
14. Wolff S. The regional dimensions of state failure // Review of International Studies, XXXVII: 3 (2011). — P. 951-972.
15. Cohen Sh. Looking behind the «Arab Spring» // Israel Journal of Foreign Affairs. — Vol. 6. — 2012/5773. — Number Three. — P. 34-36.
16. Magen A. On Political Order and the «Arab Spring» // Israel Journal of Foreign Affairs. — Vol. 6. — 2012/5772. — Number One. — P. 15-16.
17. Kedouri E. Politic in the Middle East. New York, 1992.
18. Hafez K. Islam und Demokratie? // Welttrends. — 2012. — № 83. — S. 74-83.
19. Elsehans H. Chancen den arabischen Revolution //Welttrends. — 2010. — 3 83. — S.57-64.
20. Berger J. ‘Was bedeutet die Modernisierungstheorie wirklich und was wird ihr bloG unterstellt? // Leviathan, 24. — 1996. — S. 45-62.
21. Kra mer R. Autoritarismus Global. Gedanken zu einem aktuellen Pha nomen // Welttrends. — 2012. — № 82. — S. 27-37.
22. Kra mer R, Kleinwa chter L. Der Aufstand des Jahres 1432. Aktuelle Umbru che im Nahen Osten und die Weltpolitik // Welttrends. — № 77. — 2011. Ma rz/ April. — S. 7-16.
23. Lerner D. The Passing of Traditional Society. Modernizing the Middle East. — Glencoe, 1958.
24. Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie (zuerst 1921). — Tuebingen, 1980.
25. Zapf W. (Hrsg.). Theorien des Sozialen Wandels. — Ka ln, Wien, 1969.

Социогуманитарный вестник Кемеровского института (филиала) РГТЭУ № 1(10). 2013

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code