Постановление ЕСПЧ от 27.03.2014 «Дело «Матыцина (Matytsina) против Российской Федерации» (жалоба N 58428/10) Часть 5

1   2   3   4   5   6   7   8

СОВМЕСТНОЕ ЧАСТИЧНО НЕ СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЕЙ ПАУЛУ ПИНТУ ДИ АЛБУКЕРКИ И КСЕНИИ ТУРКОВИЧ

 

  1. Сожалеем, что большинство не рассмотрело наиболее важные материально-правовые вопросы по делу Матыциной, а именно непредсказуемое и ретроактивное применение бланкетной уголовно-правовой нормы и неприменение срока давности в уголовном деле. Новизна и серьезность этих двух вопросов заслуживают внимания Палаты Европейского Суда.

 

Неправильное применение бланкетной уголовно-правовой нормы

 

  1. Заявительница была осуждена за шарлатанство <24>, предусмотренное статьей 235 («Незаконное осуществление медицинской деятельности или фармацевтической деятельности») Уголовного кодекса Российской Федерации (далее — УК РФ), и приговорена к двум годам лишения свободы. Она не отбывала наказание в связи с истечением срока давности. Факты дела имели места в течение трех месяцев, с апреля по июнь 2002 года.

———————————

<24> Так в тексте. По-видимому, имеется в виду указанное далее незаконное занятие медицинской деятельностью (примеч. переводчика).

 

  1. Правовая база в период, относящийся к обстоятельствам дела, была настолько запутанной, что 17 экспертов, привлеченных к участию во внутригосударственном разбирательстве, не могли прийти к согласию в вопросе о том, составляли ли методы, применявшиеся организацией, «медицинские услуги», «научную медицину», «народную медицину» или что-либо еще. Национальным властям были представлены следующие заключения: (1) заключение N 1170 от 25 июля 2003 г., которое нашло, что у предполагаемой потерпевшей развилось «острое шизоидное психотическое расстройство» в связи с участием предполагаемой потерпевшей в программах организации, в отсутствие вывода о характере этих программ; (2) заключение N 197 от 19 ноября 2003 г., основанное на письменных материалах дела, которое не дало ответ на вопрос о том, были ли методы организации медицинскими; (3) заключение N 36 от 9 апреля 2004 г., основанное на письменных материалах дела, которое также не давало ответа на этот вопрос; (4) мнение от 22 апреля 2004 г. о том, что методы, используемые организацией, такие как релаксация и позы (асаны) йоги, не требовали лицензирования; (5) заключение от 5 мая 2004 г., в котором указывалось, что методы организации не были «медицинскими»; (6) заключение от 16 декабря 2004 г., которое не выразило мнения о характере методов организации; (7) заключение от 17 января 2006 г., в котором критиковались методы заключения N 1170 от 25 июля 2003 г.; (8) заключение от 1 июля 2007 г., которое полагало, что деятельность организации не была «медицинской» и что отсутствует явная связь между психическим состоянием предполагаемой потерпевшей и программами организации.
  2. Еще более странно, что только один эксперт, врач Ив., подтвердила, что деятельность организации может квалифицироваться как «народная медицина», требующая лицензирования, и что деятельность организации имела медицинский характер. Она изложила это мнение в двух заключениях от 23 ноября 2004 г. и 1 апреля 2005 г., но никогда не являлась в суд для допроса в связи со своими заключениями. Кроме того, она выразила свое мнение только на основании письменных материалов, не осматривая предполагаемую потерпевшую и не допрашивая обвиняемую. Еще хуже, что заключение Ив. содержало ссылки на различные законы и правила, которые вступили в силу после данных событий, например, Приказ Министерства здравоохранения от 26 июля 2002 г. N 238 и Методические рекомендации Министра <25> здравоохранения от 14 ноября 2003 г.

———————————

<25> Так в тексте. Точнее, заместителя Министра (примеч. переводчика).

 

  1. Действительно непостижимо, что суды страны приняли это единственное мнение эксперта как убедительное доказательство и признали подсудимую виновной в соответствии с предъявленным обвинением. Полная непредсказуемость толкования судами страны нормативной базы усугубляется тем фактом, что важнейшие комментарии УК РФ не ссылаются на ранее рассмотренные дела по статье 235 УК РФ.
  2. Кроме того, дело затрагивает принципиальный вопрос. Норма статьи 235 УК РФ является бланкетной, ставящей в зависимость наказание за шарлатанство от неуголовного законодательства и правил. В настоящем деле эксперты и суды ссылались на ряд административных актов и правил, которые предположительно определяли и описывали «медицинскую практику». В то время как совместимость бланкетных уголовно-правовых положений с принципом законности (nullum crimen sine lege praevia, certa et stricta) <26> является предметом накаленных дискуссий, тем не менее, обычно соглашаются с тем, что эти положения в принципе необходимы в определенных областях уголовного права, а именно там, где технические подробности элементов состава преступления обеспечиваются неуголовным законодательством и правилами. Так, бланкетная уголовно-правовая норма применяется во взаимосвязи с дополняющими ее неуголовными положениями. {В любом случае эти неуголовные законы и правила, дополняющие элементы состава преступления, отсутствующие в бланкетной уголовно-правовой норме, сами должны отвечать требованиям принципа законности. Лицо должно сознавать из формулировки уголовно-правовой нормы, толкуемой во взаимосвязи с соответствующими неуголовными нормами и, при необходимости, с помощью правовой экспертизы третьего лица, какие действия и бездействие могут повлечь для него уголовную ответственность и какое наказание ему будет назначено за эти действия и бездействие <27>. Таким образом, неуголовные законы и правила, дополняющие бланкетную уголовно-правовую норму, должны отвечать требованиям lex praevia, certa et stricta} <28>. В противном случае государство может наказывать поведение, преступность которого никто не мог предвидеть в период, относящийся к обстоятельствам дела.

———————————

<26> Nullum crimen sine lege praevia, certa et stricta (лат.) — принцип, согласно которому «нет преступления в отсутствие ранее существовавшего закона, определенного и точного» (примеч. переводчика).

<27> В прецедентной практике Европейского Суда см. Постановление Европейского Суда по делу «Кантони против Франции» (Cantoni v. France) от 15 ноября 1996 г., §§ 29 — 32, Reports 1996-V, Постановление Европейского Суда по делу «Радио Франс» и другие против Франции» (Radio France and Others v. France) от 30 марта 2004 г., жалоба N 53984/00, §§ 18 — 20, Постановление Европейского Суда по делу «Лиивик против Эстонии» (Liivik v. Estonia) от 25 июня 2009 г., §§ 101 — 104, Постановление Европейского Суда по делу «Сорос против Франции» (Soros v. France) от 6 октября 2011 г., жалоба N 50425/06, §§ 55 — 62, Постановление Европейского Суда по делу «Ходорковский и Лебедев против Российской Федерации» (Khodorkovskiy and Lebedev v. Russia) от 25 июля 2013 г., жалобы N 11082/06 и 13772/05, §§ 791 — 815, а также в прецедентной практике Суда Европейского союза см. дело Кенеке (Koenecke), дело N 117/83, 25 сентября 1984 г., и дело «Вандермортеле Н.В.» (Vandemoortele N.V.), дело N C-172/89, 12 декабря 1990 г.

<28> Здесь и далее выделено Европейским Судом (примеч. переводчика). В тексте документа использовано выделение фигурными скобками.

 

  1. Именно такая ситуация сложилась в настоящем деле. Административное законодательство и правила, которые должны были дополнять статью 235 УК РФ, не отличались ясностью. Действительно, тщательный анализ нормативной базы, существовавшей в период фактов (то есть с апреля по июнь 2002 года), показывает, что законы, правила и рекомендации не содержали четкого определения правовых понятий «медицинская практика», «научная медицина», «научно-медицинская процедура» или «народная медицина» для целей уголовно-правовой нормы статьи 235 УК РФ. Законы и правила в период, относящийся к обстоятельствам дела, регулировали только административную организацию ряда служб здравоохранения в отсутствие конкретных и подробных ссылок на характеристики действий и методов, относящихся к сфере «научной медицины» и «народной медицины».
  2. Возможно, что в данной сфере регулирования могут быть сложности в формулировании законодательства с абсолютной точностью и может требоваться определенная степень гибкости, позволяющая судам учитывать развитие науки. В то же время существует неизбежный элемент судебного толкования любой правовой нормы, как бы ясно она ни была сформулирована, но в ее толковании суды не могут выходить за пределы того, что можно разумно предвидеть при данных обстоятельствах <29>. Тем не менее в настоящем деле в связи с неясностью административной регулятивной базы «здравоохранения» в период, относящийся к обстоятельствам дела, было непредсказуемо, что нелицензированные методы организации составят преступление. Из формулировки соответствующих административных норм во взаимосвязи с УК РФ обвиняемая не могла сделать вывод, даже в результате экспертного толкования, о чем свидетельствуют противоречивые экспертные заключения, что нелицензированные методы организации повлекут для нее уголовную ответственность <30>.

———————————

<29> См., например, Постановление Европейского Суда по делу «Башкая и Окчуолу против Турции» (Baskaya and Okcuoglu v. Turkey) от 8 июля 1999 г., жалобы N 23536/94 и др., §§ 39 — 40.

<30> См. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Башкая и Окчуолу против Турции», § 36.

 

  1. Кроме того, хотя в первую очередь национальные власти должны толковать и применять законодательство страны, в настоящем деле широкое и чрезмерное толкование административных норм не было совместимо с существом преступления «незаконное осуществление медицинской деятельности или фармацевтической деятельности» <31>. Административно-правовые положения произвольно толковались вторым судом первой инстанции в ущерб обвиняемой, поскольку он квалифицировал такие методы, как йога, дыхательные упражнения, пение мантр, ароматерапию и другие подобные действия как «медицинские услуги».

———————————

<31> См. с необходимыми изменениями Постановление Европейского Суда по делу «CR против Соединенного Королевства» (CR v. United Kingdom) от 22 ноября 1995 г., жалоба N 2190/92, § 37, Постановление Европейского Суда по делу «Кафкарис против Греции» (Kafkaris v. Greece) от 12 февраля 2008 г., жалоба N 21906/04, § 141.

 

  1. Некоторые административные законы, правила и рекомендации, упомянутые экспертом — врачом Ив. и судами страны, вступили в силу лишь по окончании периода, относящегося к обстоятельствам дела, что составляло недопустимое ретроактивное применение бланкетной уголовно-правовой нормы. Как правомерно указал Центральный районный суд г. Хабаровска в решении от 23 июля 2007 г., экспертное заключение врача Ив. было основано на законодательстве, которое вступило в силу после событий, вменяемых заявительнице. То же самое случилось с другим экспертным заключением, которое ссылалось на те же положения ex post facto <32>, хотя и содержало противоположные выводы.

———————————

<32> Здесь и далее это латинское выражение, по-видимому, употреблено в данном случае в значении «принятые впоследствии» (примеч. переводчика).

 

  1. Напрашивается вывод о том, что административные положения, существовавшие в период, относящийся к обстоятельствам дела, не были достаточны для дополнения составных элементов преступления, и второй суд первой инстанции должен был ссылаться на административные положения ex post facto, которые не только применялись ретроактивно, но и сами благоприятствовали противоречивым толкованиям. Коротко говоря, определяя методы организации и обвиняемой как «медицинские услуги», требующие лицензирования, суды расширили установленную УК РФ сферу преступления на действия, которые ранее не признавались преступными. По вышеизложенным причинам заявительница не могла разумно предвидеть, что ее действия составят преступление — «незаконное осуществление медицинской деятельности или фармацевтической деятельности», предусмотренное УК РФ с дополнением в виде административных положений, действовавших в период, относящийся к обстоятельствам дела <33>. Таким образом, вывод, к которому пришел суд первой инстанции в приговоре от 27 июля 2007 г., был полностью неправильным: для осуждения заявительницы отсутствовала правовая база.

———————————

<33> См. с необходимыми изменениями упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Лиивик против Эстонии», §§ 100 — 104.

 

Неприменение срока давности в уголовном деле

 

  1. В дополнение к отсутствию ясности уголовно-правовой нормативной базы для уголовного преследования истек срок давности, но, тем не менее, заявительница была признана виновной и осуждена. Часть 2 статьи 27 УПК РФ предусматривает, что, если обвиняемый возражает против прекращения уголовного дела в связи с истечением срока давности, предусмотренного частями 1 — 3 статьи 24 УПК РФ, разбирательство продолжается, и суд должен рассмотреть дело по существу. Правовое толкование части 2 статьи 27 УПК РФ не является единым в вопросе о том, могут ли суды, признавая лицо виновным, назначить ему наказание. Важнейшие комментарии к УПК РФ не единодушны в этом пункте: если лицо признается виновным в совершении установленного преступления, некоторые комментаторы считают, что суды в любом случае не могут назначать наказание осужденному, тогда как другие считают, что судья имеет выбор между назначением и неназначением наказания, тем самым признавая за судьями неограниченное усмотрение, что неприемлемо для принципа законности. Прецедентная практика также не является единообразной в этом отношении. Отсутствие ясности закона и неограниченная дискреция, которой наделяются судьи в применении такого закона, приводят к тому, что заявительница не имела заблаговременного предупреждения, как требует принцип законности, о том, к каким последствиям приведет ее отказ от срока давности, и таким образом, не могла принять надлежащим образом информированное решение по поводу отказа от своего права. Хотя она могла в какой-то степени понимать риск, которому подвергается при отказе от срока давности, степень риска была совершенно непредсказуемой. Принципы заблаговременного уведомления и ограничения должностной дискреции, воплощенные в принципе законности, гарантированном в соответствии с пунктом 1 статьи 7 Конвенции, должны считаться минимальным требованием поддержания верховенства права.
  2. Кроме того, решение, содержащееся в части 2 статьи 27 УПК РФ, само по себе сомнительно с точки зрения прав человека. Отказ обвиняемого от своего права на прекращение уголовного дела в связи с истечением срока давности является добровольным обращением к суду первой инстанции, которое может иметь место в любое время в будущем, независимо от применимого закона о сроке давности. Практический результат состоит в том, что любое лицо может согласиться на то, чтобы быть судимым и впоследствии наказанным за любое преступление, даже небольшой тяжести, совершенное давно, когда уголовное преследование и осуждение более не отвечают какой-либо законной цели, пенологические нужды не оправдывают наказания, и доказательства могут уже исчезнуть. По нашему мнению, подобный отказ сам по себе несовместим с Конвенцией, поскольку он устраняет возмещающую цель и смешанную — материально-правовую и процессуальную — природу срока давности.
  3. Срок давности заключается в погашении преступления, которое лишает государство юрисдикции права преследовать, судить, осуждать и приговаривать предполагаемого преступника. Сроки давности в уголовном законодательстве не только направлены на воспрепятствование преследованию на основании фактов, которые становятся неясными по прошествии времени, но и устанавливают срок возникновения неопровержимой презумпции о том, что из преступного деяния более не следует опасность для общества, и право обвиняемого на справедливое судебное разбирательство умаляется. Таким образом, его оценка является материально-правовой предпосылкой права государства преследовать преступников и наказывать преступное поведение. Эта предпосылка восходит к сути суверенной власти государства наказывать и, следовательно, касается существа дела, а не только его приемлемости.
  4. Первоначальный подход Европейского Суда к вопросу природы срока давности был неустойчивым. В Постановлении по делу «Коэм и другие против Бельгии» (and Others v. Belgium) <34> вопрос о том, будут ли нарушены требования статьи 7 Конвенции, если закон удлиняет срок давности после его истечения, был оставлен открытым, хотя Европейский Суд признал допустимость закона, которым продлевает срок давности, если он вступает в силу после истечения срока давности. В деле «Превити против Италии» (Previti v. Italy) <35> Европейский Суд истолковал этот фрагмент дела Коэма и других как признание чисто процессуального характера срока давности, на который гарантии статьи 7 Конвенции не распространяются. Но этот подход был правомерно оставлен в Постановлении Большой Палаты по делу «K.-H.W. против Германии» (K.-H.W. v. Germany) и Постановлении Большой Палаты по делу «Кононов против Латвии» (Kononov v. Latvia) <36>. Нынешний подход Европейского Суда является ясным и недвусмысленным. Он может быть кратко сформулирован следующим образом: срок давности в равной степени относится к условиям существования преступления и потому разделяет материально-правовую природу составных элементов преступления, откуда логично вытекает полная применимость статьи 7 Конвенции, включая запрет ретроактивного применения уголовного закона и более жесткими положениями о сроке давности в ущерб обвиняемому. Таким образом, {срок давности имеет в свете Конвенции смешанную природу, процессуальную и материально-правовую одновременно}.

———————————

<34> Постановление Европейского Суда по делу «Коэм и другие против Бельгии» ( and Others v. Belgium), жалобы N 32492/96, 32547/96, 32548/96, 33209/96 и 33210/96, §§ 149 — 150, ECHR 2000-VII.

<35> Решение Европейского Суда по делу «Превити против Италии» (Previti v. Italy) от 12 февраля 2013 г., жалоба N 1845/08, §§ 80 — 85.

<36> Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «K.-H.W. против Германии» (K.-H.W. v. Germany) от 22 марта 2001 г., жалоба N 37201/97, §§ 107 — 112, и Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Кононов против Латвии» (Kononov v. Latvia) от 17 мая 2010 г., жалоба N 36376/04, §§ 228 — 233.

 

  1. Вышеупомянутое понимание срока давности имеет различные правовые последствия. {Во-первых, суды вправе и даже обязаны разрешать вопрос о применимости срока давности по своей инициативе с учетом первостепенных мотивов публичной политики для введения сроков давности. Во-вторых, поскольку срок давности затрагивает право государства преследовать, судить, осуждать и наказывать граждан, принцип законности полностью применим к его режиму. Основания ограничения, приостановления и перерыва действия срока давности и любые исключения или продления срока давности относятся к ведению законодателя и не могут быть установлены судами или зависеть от обвиняемого. В-третьих, от срока давности нельзя отказаться: течение срока давности лишает суд права на рассмотрение дела и наказание обвиняемого, и никакой отказ обвиняемого не может восстановить требуемую юрисдикцию. В государстве, регулируемом верховенством права и правами человека, юрисдикция по уголовным делам не может быть передана суду односторонним актом обвиняемого. Любое наказание за действие или бездействие, по которым истек срок давности, даже при наличии желания быть судимым, не только безвозвратно непропорционально, но, кроме того, противоречит требованиям принципа законности. Срок давности не только способ защиты, от которого можно отказаться, но существенная гарантия рационального использования власти государства по исполнению уголовного законодательства.}

 

Заключение

 

  1. В итоге мы полагаем, что заявительница была не только лишена своего права на оспаривание экспертных доказательств и потому была несправедливо осуждена, но она была также приговорена в соответствии с неопределенной и ретроспективной нормативной базой. От правосудия можно было потребовать прекратить данную процедуру и не оставлять возможности для этого полностью безосновательного уголовного разбирательства. Соответственно, мы считаем, что имело место явное нарушение требований статьи 7 Конвенции, и, соответственно, не согласны с решением не рассматривать по существу жалобу в этой части.

 

ЧАСТИЧНО НЕ СОВПАДАЮЩЕЕ ОСОБОЕ МНЕНИЕ СУДЬИ ПАУЛУ ПИНТУ ДИ АЛБУКЕРКИ

 

  1. В дополнение к нарушению пункта 1 статьи 6 Конвенции я нахожу, что имело место также нарушение требований подпункта «d» пункта 3 статьи 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) в связи с несправедливым рассмотрением свидетельских показаний в данном уголовном разбирательстве. Несправедливость рассмотрения экспертных доказательств усугублялась дополнительным отсутствием допроса предполагаемой потерпевшей во время первого и второго судебных разбирательств.
  2. Предполагаемая потерпевшая не допрашивалась судом, поскольку ее показания были оглашены в открытом судебном заседании во время первого и второго судебных разбирательств. В связи с тем, что она сообщила суду перед вторым судебным разбирательством, что уже «примирилась» с обвиняемыми и даже отозвала свою жалобу, не имелось оснований опасаться психологического или физического вреда в случае ее столкновения с обвиняемой в судебном заседании. В то время как две медицинские справки, выданные 19 января 2006 г. и 22 марта 2007 г., указывавшие, что ее явка в суд не рекомендуется, поскольку может вызвать «рецидив», возможно, могли оправдывать ее отсутствие в первом судебном разбирательстве, но они определенно не могли являться основанием для решения суда не вызывать С.Д. для дачи показаний во втором судебном разбирательстве в июне 2009 года, более чем через два года, когда новая относимая информация о ее состоянии рассудка и взаимоотношениях с обвиняемой стала известной суду. Упоминание неопределенных источников, таких как «полученная информация» (§ 88 настоящего Постановления), судом первой инстанции венчает произвол в решении, и без того лишенном правдоподобных фактических и правовых оснований.
  3. Кроме того, допрос предполагаемой потерпевшей имел решающее значение ввиду того факта, что вменяемое преступление подразумевало неосторожное причинение вреда потерпевшей незаконным осуществлением частной медицинской или фармацевтической деятельности. Суд первой инстанции должен был оценить, причинен ли предполагаемой потерпевшей какой-либо психологический или физический вред в период, относящийся к обстоятельствам дела, с апреля по июнь 2002 года, и если да, был ли этот вред причинен действиями заявительницы. Наличие вреда и причинная связь могли и должны были быть удостоверены на основании непосредственных показаний предполагаемой потерпевшей в суде. Ни суды страны, ни единственный эксперт (врач Ив.), чье заключение было использовано судами страны в обоснование осуждения, не наблюдали, не говоря уже о допросе, потерпевшую и не оценивали, был ли ей причинен какой-либо вред действиями заявительницы. Таким образом, показания предполагаемой потерпевшей могли обеспечить выяснение судом существенных вопросов факта, которые оспаривались стороной защиты.
  4. Решение стороны защиты не возражать против оглашения ранее полученных в разбирательстве до начала первого судебного процесса показаний С.Д. не может быть недвусмысленно истолковано как отказ от права ее допроса. То же относится к оглашению показаний других свидетелей, представленных стороной обвинения. Неопровержимым фактом является то, что на слушании во втором судебном разбирательстве 2 июля 2009 г. сторона защиты прямо возражала против оглашения показаний С.Д. и других свидетелей обвинения, которые были получены на предыдущих стадиях разбирательства. Позиция стороны защиты была ясной и оправданной: она хотела допросить свидетелей по поводу фактов дела с учетом новых данных, таких как наличие психических проблем у членов семьи предполагаемой потерпевшей, а также «примирение» и отзыв жалобы предполагаемой потерпевшей. Сторона защиты имела право оценить, что отвечало ее интересам, и ее решение должно было учитываться судом в целях справедливости судебного разбирательства, включая базовое право на допрос свидетелей обвинения или на то, чтобы они были допрошены. Суд первой инстанции просто согласился с тем, что инициатива стороны защиты была нецелесообразной — форма поведения, которая не слишком отличалась от поведения милицейского следователя на досудебной стадии разбирательства.
  5. Кроме того, не были приняты какие-либо уравновешивающие меры прокурором или судом в интересах обвиняемой, когда предполагаемая потерпевшая допрашивалась на досудебной стадии разбирательства, чтобы установить некоторые процессуальные гарантии для обеспечения справедливости разбирательства и достоверности доказательств. Например, защитнику не было разрешено присутствовать при милицейском допросе свидетеля.
  6. Довод о том, что показания предполагаемой потерпевшей не были единственным и решающим доказательством против обвиняемой, не является убедительным. Помимо экспертного заключения врача Ив. и некоторых документальных доказательств, включая историю болезни С.Д., устав организации, ее брошюры и листовки, второй суд первой инстанции основал свои выводы о фактах на показаниях предполагаемой потерпевшей С.Д., полученных 24 марта 2003 г. и 22 апреля 2004 г., и показаниях Н.Д. (сестры предполагаемой потерпевшей), полученных 9 сентября 2003 г., все эти показания были получены на досудебной стадии милицией, показаниях З.Д. (матери предполагаемой потерпевшей) и Е.Д. (брата предполагаемой потерпевшей), полученных в первом судебном разбирательстве, совместно с показаниями Е.К., О.Л., Е.Б., И.Г. и других, полученных либо следователем на следственной стадии либо в первом судебном разбирательстве. Все обвинение было основано на непроверенных показаниях потерпевшей, подтвержденных единственным экспертом, которая никогда не видела потерпевшую и которую никогда не допрашивали в судебном заседании, а также других свидетелей, чьи показания также не подвергались перекрестному допросу во втором судебном разбирательстве. Выражаясь откровенно, основа позиции стороны обвинения не была слабой, она просто не существовала. Любой суд отклонил бы позицию обвинения по причине отсутствия достоверных доказательств, как правомерно и поступил первый суд первой инстанции.
  7. Факты, изложенные выше, наводят на некоторые размышления общего характера. Принцип справедливого судебного разбирательства и принцип перекрестного исследования доказательств требуют, чтобы свидетельские показания были представлены судье, выносящему приговор. Оценка достоверности этих показаний зависит от их непосредственного восприятия судьей. {Непосредственность отношений между судьей и показаниями (или Unmittelbarkeitsprinzip, как это называется в германской доктрине) является составным элементом состязательного разбирательства, присущим понятию справедливого судебного разбирательства. Так, в принципе суд первой инстанции не может основывать уголовное осуждение на свидетельских показаниях, полученных до судебного разбирательства, даже если эти показания были получены в более раннем судебном разбирательстве в том же или другом суде, приговор которого был впоследствии отменен, и независимо от того, были ли составы первого и второго суда первой инстанции различны.} Тем более этот вывод применим к свидетельским показаниям, полученным на досудебной стадии разбирательства. Очевидным следствием этого принципа является то, что только в исключительных случаях свидетельские показания, полученные на досудебной стадии уголовного разбирательства или на судебной стадии, в случае возвращения дела на новое рассмотрение, могут считаться допустимыми и использоваться в качестве основания для вынесения приговора.
  8. Для полного соблюдения принципа справедливого судебного разбирательства и принципа перекрестного исследования доказательств должен существовать исчерпывающий правовой перечень оснований для оглашения показаний отсутствующего свидетеля в открытом судебном заседании, таких как смерть, физическая или психическая неспособность, исчезновение, выезд за границу и необходимость защиты жизни, безопасности или здоровья свидетеля. Кроме того, перечень этих оснований должен различать показания, данные судье, прокурору или милиции. {Для целей состязательного и справедливого исследования доказательств показания, данные милиции или прокурору, не могут быть приравнены к показаниям, данным судье на досудебной стадии. Перечень оснований для оглашения показаний отсутствующего свидетеля в открытом судебном заседании должен быть более широким, если показания получены судебным органом, и менее широким, если они получены несудебным органом.} Для тех же целей при принятии решения об оглашении показаний отсутствующего свидетеля суды должны принимать во внимание присутствие или отсутствие адвоката стороны защиты при допросе свидетеля. Опыт показывает, что вмешательство адвоката стороны защиты на поздней стадии часто имеет место слишком поздно и может быть недостаточным для устранения недостатков предыдущего несостязательного допроса свидетеля. {Перечень оснований для оглашения показаний отсутствующего свидетеля в открытом судебном заседании может быть более широким, если адвокат стороны защиты участвовал или имел возможность участвовать в досудебном допросе свидетеля, и менее широким, если он не имел такой возможности.}
  9. Соответственно, {правовой стандарт Европейского Суда, который был недавно установлен в Постановлении Большой Палаты Европейского Суда по делу «Аль-Хавайя и Тахири против Соединенного Королевства» (Al-Khawaja and Tahery v. United Kingdom), жалобы N 26766/05 и 22228/06, ECHR 2011, должен быть дополнительно усовершенствован на основании совместной оценки следующих критериев: (1) характера основания, препятствующего явке свидетеля в судебное заседание, (2) вида органа власти, в котором свидетель ранее давал показания, (3) наличия или отсутствия адвоката стороны защиты при этом конкретном допросе, (4) наличия других механизмов, обеспечивающих право стороны защиты оспаривать справедливость получения показаний, достоверность свидетеля и его показаний, (5) значения оглашенных показаний недопрошенного свидетеля для приговора суда первой инстанции, (6) отказа от права на допрос отсутствующего свидетеля.}

10. В итоге систематический отказ стороне защиты в какой-либо возможности оспаривания доказательств стороны обвинения и последующее использование оглашенных свидетельских и экспертных доказательств, полученных на досудебной стадии разбирательства или в первом судебном разбирательстве, несмотря на стойкое сопротивление стороны защиты, второй суд первой инстанции лишил принцип перекрестного исследования всякого практического значения и, в конце концов, превратил приговор в фарс, при котором осуждение обвиняемой с самого начала судебного разбирательства представлялось самореализующимся предсказанием, что подтверждалось каждым новым промежуточным решением, принимаемым вопреки интересам стороны защиты и, наконец, предсказуемым осуждением обвиняемой. Суд кассационной инстанции не обеспечил средств правовой защиты против этой явной несправедливости.

1   2   3   4   5   6   7   8

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code