О дискреционных полномочиях должностных лиц Верховного Суда РФ в гражданском и арбитражном процессах (окончание)

Предыдущая страница

Основные выводы

 

При оценке, с одной стороны, сложившегося ныне положения дела, а с другой — реальных возможностей учета сформулированных выше со стороны ЕСПЧ, КС РФ и процессуальной доктрины претензий к рассматриваемым дискреционным полномочиям (в контексте обозримой перспективы, разумеется) по результатам проведенного анализа укажем некоторые наиболее важные, на наш взгляд, выводы.

  1. Несмотря на то что, как было отмечено ранее, правовые подходы ЕСПЧ, КС РФ и процессуальной доктрины являются «тремя источниками и составными частями» правовой идеологии, которая влияет на судебно-правовое развитие в аспекте дискреционных полномочий должностных лиц суда, это не означает, что их роль равновелика. Как показывает проведенный выше анализ, главным генератором правовых идей в плане оценки сложившегося правового регулирования и реализации дискреционных полномочий должностных лиц суда и субъектом, задающим вектор преобразований в законодательстве и правоприменительной практике, выступает ЕСПЧ. В значительной степени под его влиянием действует КС РФ.

Процессуальная доктрина — очевидно, наиболее «слабое звено» в этом юридическом «трио». Ее роль в основном проявляется в оценке законодательства и правоприменения с учетом правовых подходов прежде всего ЕСПЧ и во вторую очередь КС РФ, а также в некоторой степени в конкретизации их подходов. При этом пока нет оснований утверждать, что при изучении рассматриваемых правовых феноменов доктрине удалось осмыслить если не все, то хотя бы важнейшие грани проблемы корреспонденции традиционных отечественных правовых понятий и правовых категорий, используемых ЕСПЧ в порядке толкования и применения Конвенции. Более того, проблемой остается и уяснение соотношения между собой собственно конвенционных правовых понятий, имеющих отношение к проблеме дискреционных полномочий должностных лиц ВС РФ, в их толковании ЕСПЧ — «res judicata», «правовая определенность», «окончательный судебный акт» и т.п. <1> Все это не может не сказаться, с одной стороны, на качестве понимания правовых подходов ЕСПЧ, а с другой — на определении того, что и в какой мере нужно менять, и последовательности модернизационных шагов.

———————————

<1> Появляющиеся в последнее время исследования едва ли можно признать решившими ее исчерпывающим образом (например, см.: Вишневский Г.А. Действие принципа res judicata как необходимое условие обеспечения справедливости // Современное право. 2013. N 11); она требует большего внимания.

 

  1. Подход ЕСПЧ к дискреционным полномочиям, закрепленным в ч. 3 ст. 381, ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 8 ст. 291.6, ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, непосредственно проявился, как это было показано ранее, пока только применительно к тому из них, которое было указано в норме ч. 3 ст. 381 ГПК РФ в той редакции ГПК РФ, которой она относилась к «старому надзору». Речь идет об уже упоминавшемся решении по делу «Абрамян и другие (Abramyan and others) против России». При этом в нем сама по себе дискреционность полномочий, в частности судей кассационного суда, которые единолично и по своему усмотрению решают вопрос о том, есть ли основания для передачи дела для рассмотрения по существу в суд кассационной инстанции, который, кстати, и это несколько иной аспект, не является для заявителей непосредственно доступным, не вызывает отрицательных оценок ЕСПЧ (впрочем, как и КС РФ). Это воспринимается с пониманием, поскольку, видимо, по общему правилу увязывается с некоей юридической «необходимостью».

Но если экстраполировать подходы ЕСПЧ к, по сути, аналогичным полномочиям, ранее установленным в иных нормах права, касающимся дискреционных полномочий должностных лиц суда в производствах, предназначенных для проверки вступивших в законную судебных актов (в особенности надзорном), подход ЕСПЧ в целом отрицательный.

Основные претензии ЕСПЧ в этом плане, как показывает анализ его актов, если сформулировать их в обобщенном виде, следующие:

— неправомерность инициирования пересмотра вступившего в законную силу судебного постановления не стороной (проявляющееся в отсутствии необходимости ее обращения), а должностным лицом суда, которое к тому же не обязано реализовать свое дискреционное полномочие, что рассматривается среди прочего и как нарушение «права на суд»;

— отсутствие для должностных лиц суда временных ограничений в реализации своего дискреционного полномочия по инициированию пересмотра по существу вступившего в законную силу судебного акта, а также ограничений сроков соответствующих проверочных производств, что, принимая во внимание наличие нескольких судебных (надзорных) инстанций, в которых это можно осуществить, указывает, с одной стороны, на отступление от требования правовой определенности, а с другой — на бессмысленность установленного в п. 1 ст. 35 Конвенции шестимесячного срока для обращения в ЕСПЧ;

— наличие дискреционного полномочия по отмене судебного акта судьи, отказавшего в пересмотре по существу вступившего в законную силу судебного постановления, что расценивается как свидетельство нарушения принципа равенства судей одного суда;

— отсутствие необходимости для должностного лица суда обосновать свое несогласие с судьей, отказавшим в пересмотре по существу вступившего в законную силу судебного постановления.

КС РФ в отношении дискреционных полномочий, закрепленных в ч. 3 ст. 381, ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 8 ст. 291.6, ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, занимает достаточно умеренную позицию, не поддерживая радикальные оценки и предложения в отношении соответствующих дискреционных полномочий, во всяком случае, он не признал соответствующие полномочия должностных лиц суда противоречащими Конституции РФ.

Наиболее существенные претензии КС РФ применительно к рассматриваемым дискреционным полномочиям должностных лиц в их обобщенном виде, как представляется, таковы:

— неправомерность установления порядка, который предусматривает необходимость последовательного обращения лиц, участвующих в деле, и рассмотрения соответствующими должностными лицами суда этих обращений в условиях нескольких проверочных судебных (надзорных) инстанций, наделенных правом проверки вступивших в законную силу судебных актов, что влечет нарушение требования правовой определенности;

— недопустимость инициирования проверочного производства должностными лицами суда без соответствующего обращения лица, участвующего в деле, поскольку иное искажает природу правосудия, нарушает принципы равенства и состязательности сторон, включая конкретизирующий их принцип диспозитивности;

— неправомерность реализации должностными лицами суда своих дискреционных полномочий в процедурах, сроки и по основаниям, которые отличны от действующих применительно к судьям, участвующим в соответствующих проверочных производствах;

— недопустимость участия инициировавшего проверку вступившего в законную силу судебного акта должностного лица суда в рассмотрении по существу его представления, поскольку это ставит под сомнение реализацию принципов независимости и беспристрастности судей;

— неправомерность немотивированной реализации дискреционных полномочий должностными лицами суда;

— недостаточная конкретность правового регулирования существующего процессуального порядка реализации дискреционного полномочия по внесению представлений о пересмотре в порядке надзора вступивших в законную силу судебных актов.

  1. Гражданское процессуальное и арбитражное процессуальное право, а также судебная практика уже претерпели определенные изменения под влиянием правовых подходов ЕСПЧ и КС РФ.

В части ЕСПЧ из наиболее значимых претензий, сохраняющих свою актуальность применительно к рассматриваемым дискреционным полномочиям, закрепленным в ч. 3 ст. 381, ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 8 ст. 291.6, ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, можно выделить следующие.

В нынешних правовых реалиях сохраняет в определенной мере значение его вывод, касающийся отсутствия у должностного лица суда обязанности привести основания своего решения об отмене соответствующего определения судьи проверочной инстанции.

Вместе с тем нельзя не учитывать оценки ЕСПЧ этих дискреционных полномочий в контексте претензий о нескольких надзорных инстанциях, что, по мнению ЕСПЧ, перечеркивает смысл шестимесячного срока для обращения в этот международный суд, установленного в п. 1 ст. 35 Конвенции. В связи с этим ситуация осложняется наличием двух проверочных производств по вступившим в законную силу судебным актам, с одной стороны, а с другой — тем, что в рамках кассационного и надзорного производств существует по меньшей мере не менее двух (а в надзорном производстве — трех) последовательных вариантов отменить вступившие в законную силу судебные акты. При этом определенности в том, в какие конкретно сроки это должно быть осуществлено, не имеется, что, в свою очередь, ставит под сомнение целесообразность срока, установленного в п. 1 ст. 35 Конвенции.

В аспекте этого довода, как представляется, не очень корректен вывод, сделанный ЕСПЧ в упомянутом ранее решении по делу «Абрамян и другие (Abramyan and others) против России» в части отсутствия в ГПК РФ срока, в течение которого может быть подана такая соответствующая жалоба, теперь уже кассационная. Этот вывод ЕСПЧ, вероятно, связан с тем, что, похоже, ни российские власти, ни заявители (что закономерно привело к отрицательному для последних решению по вопросу о своевременности обращения в ЕСПЧ) не привели внятных доводов в пользу того, что ныне обращения (вне зависимости от их названия, в том числе и надзорной жалобой) к Председателю ВС РФ, его заместителю на основании п. 3 ст. 381 ГПК РФ стали рассматриваться как кассационные жалобы (что, к примеру, усматривается из Определения ВС РФ от 19 апреля 2013 г. N 77-КГ13-1 <1>). А это значимо, поскольку означает, что на такую жалобу распространяются все требования, предъявляемые ГПК РФ к кассационным жалобам, включая необходимость соблюдения шестимесячного срока на ее подачу. В связи с этим сомнительна правомерность вывода ЕСПЧ о том, что срок на обращение к Председателю ВС РФ на основании п. 3 ст. 381 ГПК РФ нельзя признать неопределенным.

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

Из правовых подходов ЕСПЧ, которые можно в той или иной мере применять к дискреционным полномочиям должностных лиц ВС РФ, указанным в ч. 1 ст. 391.11 ГПК РФ и ч. 1 ст. 308.10 АПК РФ, в настоящее время наиболее актуален тот, который связан с претензией о неопределенности срока, в течение которого они могут быть реализованы, поскольку это делает шестимесячный срок для подачи жалобы в ЕСПЧ бесполезным, а также о неясности оснований, при которых они подлежат реализации.

Правильная оценка правовых подходов ЕСПЧ и, соответственно, их учет в модернизации российских законодательства и правоприменительной практики невозможны без принятия во внимание ряда базовых правовых конструкций, на которых они строятся.

Прежде всего речь идет о соотношении конвенционных прерогатив ЕСПЧ и компетенций национальных юридических (в данном случае российских) властей.

В связи с этим необходимо отметить позицию ЕСПЧ по соотношению его конвенционных прерогатив с компетенциями национальных властей государств-участников. Так, в п. 29 Постановления от 2 ноября 2006 г. по делу «Кобентер (Kobenter) и «Штандард Ферлагс ГмбХ» (Standard Verlags GmbH) против Австрии» <1> ЕСПЧ указал, что договаривающиеся стороны пользуются пределами усмотрения, но они должны сочетаться с европейским надзором, который более или менее является всесторонним, зависящим от обстоятельств. При рассмотрении в соответствии со статьей Конвенции решений, принятых национальными органами в рамках их пределов усмотрения, конвенционные органы должны установить в свете всего дела, было ли рассматриваемое вмешательство «соразмерно» преследуемой законной цели и являются ли причины, приведенные ими для оправдания вмешательства, «существенными и достаточными».

———————————

<1> Там же.

 

ЕСПЧ исходит из того, что правовая квалификация той или иной процедуры с точки зрения национального законодательства не может быть единственным относимым критерием. Как было указано в п. 52 Постановления ЕСПЧ от 10 февраля 2009 г. по делу «Сергей Золотухин (Sergey Zolotukhin) против Российской Федерации» <1>, если бы «это было так, применение данного положения относилось бы на усмотрение государств-участников до степени, которая могла бы привести к результатам, несовместимым с объектом и целью Конвенции».

———————————

<1> Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2010. N 1.

 

Вместе с тем применительно к дискреционным полномочиям должностных лиц и шире — государственных органов ЕСПЧ выработал ряд правовых идей и понятий, которые должны учитываться государствами — участниками Конвенции при правовом регулировании и в ходе правоприменительной деятельности, в том числе и в аспекте дискреционных полномочий, являющихся предметом настоящего дела.

В связи с этим подлежащей учету представляется прежде всего такая правовая категория, которая используется ЕСПЧ в данном контексте, как «необходимость». В п. 40 Постановления от 14 января 2010 г. по делу «Мастепан (Mastepan) против Российской Федерации» <1> ЕСПЧ подчеркнул, что в соответствии с установившейся прецедентной практикой ЕСПЧ понятие «необходимость» предполагает, что вмешательство отвечает настоятельной общественной потребности и особенно что оно соразмерно преследуемой законной цели.

———————————

<1> Там же. N 4.

 

В п. 29 Постановления от 2 ноября 2006 г. по делу «Кобентер (Kobenter) и «Штандард Ферлагс ГмбХ» (Standard Verlags GmbH) против Австрии» <1> ЕСПЧ указал: «Понятие «необходимость» предполагает довлеющую социальную необходимость».

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

Еще одна используемая ЕСПЧ правовая конструкция, имеющая значение в рассматриваемом отношении, — это формулировка «предусмотрено законом».

Применительно к ней в п. 70 Постановления ЕСПЧ от 11 июля 2013 г. по делу «Хлюстов (Khlyustov) против Российской Федерации» <1> было отмечено, что среди прочего она требует, чтобы «национальное законодательство было совместимо с принципом верховенства права. Это предполагает, что национальное законодательство должно предусматривать меры защиты против произвольного вмешательства публичных властей в осуществление прав, гарантированных Конвенцией… Закон, наделяющий дискреционными полномочиями, должен определять пределы такого усмотрения, хотя подробные процедуры и условия, требующие соблюдения, необязательно должны включаться в состав материального права». А в п. 122 Постановления ЕСПЧ от 5 июня 2014 г. по делу «Терещенко против Российской Федерации» было указано, что «закон должен быть адекватно доступен и предсказуем, то есть сформулирован с достаточной точностью, позволяя лицу регулировать свои действия, при необходимости — после соответствующей консультации… С учетом необходимости предсказуемости, если власти наделены дискреционными полномочиями, требуется, чтобы закон устанавливал рамки такой дискреции компетентных органов и способ ее реализации с достаточной точностью с целью обеспечения лицу адекватной защиты от незаконного вмешательства».

———————————

<1> Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2014. N 4.

 

В п. 55 Постановления от 16 февраля 2000 г. по делу «Аманн (Amann) против Швейцарии» <1> ЕСПЧ использовал схожую с рассмотренной выше формулировку «в соответствии с законом». ЕСПЧ указывает, что она подразумевает условия, которые выходят за пределы существования законных оснований в национальном законодательстве и требуют, чтобы законные основания были «доступными» и «предсказуемыми». В п. 56 того же Постановления ЕСПЧ указал, что согласно «сложившемуся прецедентному праву Европейского суда правило является «предсказуемым», если оно сформулировано достаточно четко для того, чтобы лицо — при необходимости с соответствующей помощью — могло строить свое поведение», а также что «закон должен определять объем любого такого усмотрения, делегированного компетентным органам власти, и способ его осуществления с надлежащей ясностью, с учетом преследуемой законной цели, для адекватной защиты лица от произвольного вмешательства». И, наконец, в п. 62 названного Постановления ЕСПЧ пришел к выводу, что нельзя согласиться с тем, что вмешательство было осуществлено «в соответствии с законом», тогда, когда закон «четко не указывает на условия и сферу применения дискреционных полномочий сотрудников органов власти в области, находящейся на рассмотрении».

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

Применительно к выражению «предусмотрено законом» (а по сути, как представляется, и «в соответствии с законом») в п. 122 Постановления ЕСПЧ от 18 апреля 2013 г. по делу «Агеевы (Ageyevy) против Российской Федерации» <1> ЕСПЧ вводит еще одно понятие — «качество закона». И в связи с этим им отмечено, что выражение «предусмотрено законом» не просто отсылает к национальному законодательству, но и касается «качества закона», требуя, чтобы он был совместим с верховенством права. Следовательно, оно подразумевает наличие в национальном законодательстве меры защиты против произвольного вмешательства со стороны публичных органов в права, гарантированные Конвенцией. И, таким образом, закон, наделяющий дискрецией, сам по себе не является несовместимым с требованием предсказуемости, если предел дискреции и способ ее осуществления указаны с достаточной ясностью, с учетом законной цели данной меры, чтобы обеспечить лицу адекватную защиту от произвольного вмешательства.

———————————

<1> Бюллетень Европейского суда по правам человека. Российское издание. 2014. N 1.

 

В п. 78 Постановления ЕСПЧ от 10 марта 2009 г. по делу «Быков (Bykov) против Российской Федерации» <1> указано, что «для соответствия требованию «качества закона» закон, наделяющий дискреционными полномочиями, должен указать пределы такого усмотрения». Но при этом установлено, что «подробные процедуры и условия, требующие соблюдения, необязательно должны включаться в состав материального права». Обращая внимание на то, что степень точности, требуемая от «закона», в связи с этим зависит от конкретного объекта, ЕСПЧ далее отметил, что предоставление органам исполнительной власти или суду правовой дискреции, выражающейся в неограниченных полномочиях, противоречило бы верховенству права. Следовательно, закон должен с достаточной ясностью указывать объем такой дискреции, передаваемой компетентным органам, и способ ее использования, чтобы обеспечить лицу адекватную защиту от произвольного вмешательства.

———————————

<1> Там же. 2009. N 6.

 

Что касается КС РФ, то действительно существенное его замечание, сохраняющее значение в настоящее время в аспекте дискреционных полномочий, закрепленных в ч. 3 ст. 381, ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 8 ст. 291.6, ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, касается роли этих полномочий в увеличении процессуальных возможностей поставить под сомнение вступившие в законную силу судебные акты и тем самым в нарушении принципа правовой определенности.

Что касается полномочий, сформулированных в ч. 1 ст. 391.11 ГПК РФ и ч. 1 ст. 308.10 АПК РФ, в аспекте имеющих и ныне значение подходов КС РФ можно выделить тот, который был сформулирован еще применительно к реализации соответствующего полномочия в период действия ст. 389 ГПК РФ и ставил перед федеральным законодателем вопрос о конкретизации порядка его осуществления. Как представляется, есть определенные основания сомневаться, что такой конкретный порядок уже установлен в нормах нынешних ст. 391.11 ГПК РФ или ст. 308.10 АПК РФ. Законодатель то ли не сумел, то ли не захотел пока учесть это замечание КС РФ.

Нельзя не отметить, что учет правовых подходов ЕСПЧ и КС РФ, в том числе и в аспекте рассматриваемых дискреционных полномочий, — дело, как видится, непростое, во всяком случае, небыстрое. И это несмотря на то, что в России функционирует введенная Указом Президента РФ от 20 мая 2011 г. N 657 «О мониторинге правоприменения в Российской Федерации» система мониторинга правоприменения (осуществляемая федеральными органами исполнительной власти и органами государственной власти субъектов РФ), которая отдельными позициями включает мониторинг решений ЕСПЧ и КС РФ.

Разумеется, с реализацией положений КС РФ дело обстоит лучше, чем с реализацией решений ЕСПЧ, но и здесь далеко не все так, как этого хотелось бы, причем даже на уровне ВС РФ. В аспекте скорости влияния решений КС РФ на правоприменительную практику ВС РФ для примера можно сослаться на то, что коррекция практики последнего в аспекте реализации дискреционного полномочия, указанного в ст. 389 ГПК РФ, была заметной, хотя и не быстрой. Поначалу соответствующая практика была противоречивой. Это усматривается из Постановлений Президиума ВС РФ по двум делам: от 1 августа 2007 г. N 13ПВ-06 <1> и от 19 сентября 2007 г. N 22ПВ-06 <2>, по которым один и тот же вопрос — о последствиях пропуска действовавшего тогда годичного пресекательного надзорного срока обжалования — был решен прямо противоположным образом. В первом случае он был восстановлен, а во втором нет (при этом в первом случае, когда Президиум ВС РФ позитивно рассмотрел представление должностного лица ВС РФ, он не привел мотивов своего процессуального поведения, в частности не разъяснил, почему именно восстановление соответствующего срока возможно после его истечения). Как нетрудно убедиться, разница во времени принятия между ними незначительна, но в данном случае важнее то, что оба постановления Президиума ВС РФ были приняты после Постановления КС РФ от 5 февраля 2007 г. N 2-П. Различие в том, что только второе дело было рассмотрено с учетом правовых позиций, сформулированных в этом Постановлении КС РФ.

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

<2> Там же.

 

  1. Не будет преувеличением утверждение, что основная оценка, сформулированная в процессуальной доктрине по отношению к дискреционным полномочиям, закрепленным в ч. 3 ст. 381, ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 8 ст. 291.6, ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, и к полномочиям, сформулированным в ч. 1 ст. 391.11 ГПК РФ и ч. 1 ст. 308.10 АПК РФ, радикально отрицательная. В своем крайнем варианте она заключается в выводе о необходимости их немедленного упразднения, т.е., по сути, сводится к знаменитому постулату Катона Старшего «Карфаген должен быть разрушен!». Обоснование этого подхода базируется на соответствующей интерпретации негативных подходов ЕСПЧ, поэтому нет необходимости в каком-то специальном анализе соответствующих подходов. Вместе с тем есть и те, кто не склонны поддерживать столь радикальный подход и, более того, находят некий позитивный смысл в соответствующем правовом регулировании. Тем более что, как было показано ранее, КС РФ относится к этим полномочиям значительно более терпимо, чем ЕСПЧ.
  2. Сложившееся положение дел указывает на наличие двух не совпадающих трендов в правовом регулировании рассматриваемых дискреционных полномочий. С одной стороны, формируется законодательство, которое в той или иное мере учитывает претензии ЕСПЧ и КС РФ. С другой стороны, трудно не заметить, что российский законодатель не намерен на данном этапе отказываться от этих полномочий должностных лиц ВС РФ. Применительно к гражданскому процессу это в значительной степени объясняется неготовностью законодателя, в частности, изменить систему судоустройства в гражданском процессе, имея в виду создание самостоятельных судов кассационной инстанции (возможно, межрегиональных), которые функционировали бы в процессуальном порядке аналогично кассационным арбитражным судам. Это обеспечило бы наличие действительно доступных кассационных судов и в гражданском процессе, доступ в которые не зависел бы от усмотрения кого-либо, кроме самих заинтересованных лиц (если для этого нет четко очерченных формальных препятствий). Но, вероятно, на данном этапе можно обойтись и тем, что уже существует. Тем более что трудно спорить с тем, что территориальная доступность кассационных судов ныне в гражданском процессе достаточно обеспечена, поскольку они располагаются в соответствующих субъектах РФ (речь о судах первого кассационного уровня, разумеется). Это важно, принимая во внимание то, что основными тяжущимися субъектами в гражданском процессе являются обычные граждане, для которых территориальная доступность ныне пока еще имеет немалое значение (хотя очевидно и то, что с усилением «электронного правосудия» этот фактор, скорее всего, не будет столь острым, как сейчас). Другое дело, что собственно юридический доступ в кассационный суд этого уровня в гражданском процессе не столь обеспечен, как в арбитражном процессе. Существует известный фильтр (ст. 381 ГПК РФ), пройти который сложно, причем, как представляется, далеко не всегда по чисто правовым причинам. При этом в данном случае нет даже того механизма подстраховки, который установлен на уровне второй кассации (ч. 3 ст. 381 ГПК РФ).

Таким образом, в настоящее время в гражданском процессе произошла известная «процессуализация» порядка реализации должностными лицами ВС РФ этих полномочий, бесспорно, являющихся наследием советского типа надзора, представлявшего по существу административный механизм в сфере судопроизводства <1>. Их реализация процессуальным правом, по сути, не регулировалась. Поэтому и при указанной «процессуализации» их реализации это не что иное, как своеобразная реинкарнация указанного административного механизма в судопроизводстве <2>.

———————————

<1> Не случайно, что эти их полномочия в рамках доктрины того времени рядом исследователей рассматривались вовсе не как феномен гражданского процессуального права. Так, по мнению В.И. Новоселова, правоотношения, которые складываются у должностных лиц суда в надзорном производстве, правильнее рассматривать как государственно-правовые, в которых реализуется конституционное право на жалобу (подробнее см.: Новоселов В.И. Правовое положение граждан в советском государственном управлении. Саратов, 1976). И.М. Зайцев указывал, что, поскольку при пересмотре в порядке надзора ошибочных постановлений должностные лица действуют от собственного имени, исходя из принадлежащих им полномочий, они вступают в самостоятельные правовые связи с судом и предназначены организовывать работу суда (подробнее см.: Зайцев И.М. Устранение ошибок в гражданском процессе. Саратов, 1985). С.Ю. Кац, хотя и полагал, что у должностных лиц суда надзорной инстанции складываются самостоятельные гражданские процессуальные отношения, считал при этом, что они «выступают в качестве представителей суда» (подробнее см.: Кац С.Ю. Судебный надзор в гражданском судопроизводстве. М., 1980).

<2> Впрочем, нельзя не отметить, что наделение должностных лиц судов особыми полномочиями, в той или иной мере не лишенными дискреционности, — это не нечто, присущее только российскому судопроизводству. В связи с этим можно упомянуть Великобританию, где подобные полномочия, как это усматривается из ст. ст. 57, 59 Закона о доступности правосудия, закреплены за председателем суда по апелляции. Подробнее см.: Проверка судебных постановлений в гражданском процессе стран ЕС и СНГ: Монография / Под ред. Е.А. Борисовой. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2012.

 

Это явилось отражением «пересечения» двух тенденций: с одной стороны, неготовности законодателя полностью отказаться от этих полномочий, а с другой — невозможности уклониться от замечаний КС РФ и ЕСПЧ. В результате в современном, поначалу только гражданском, а затем и арбитражном, процессе сложился не очень органичный симбиоз процессуального и административного начал. При сохранении рассматриваемых дискреционных полномочий уйти от административного начала полностью — задача вряд ли реализуемая.

При этом современную инкарнацию указанного выше административного начала было бы упрощением трактовать просто как инерцию или следствие попятных процессов в цивилистическом процессе. В значительной мере это является отражением сложившегося на данном этапе в системе гражданского судопроизводства положения дел, включая и качество рассмотрения дел в первой и апелляционной инстанциях, которое не гарантирует в достаточной мере законность и обоснованность вступивших в законную силу судебных постановлений, с одной стороны, а с другой — отсутствие действенного процессуального механизма их проверки в вышестоящей инстанции (применительно к гражданскому процессу, как было отмечено ранее, в виде доступной лицам, участвующим в деле, полноценной кассации, в частности).

Вместе с тем нельзя не отметить, что, даже принимая во внимание указанные выше позитивные сдвиги, нет оснований вести речь о достаточной обеспеченности уважения вступивших в законную силу судебных актов, имея в виду, в частности, сохраняющуюся возможность последовательного обращения вначале к заместителю Председателя ВС РФ, затем к Председателю ВС РФ (это существенный порок, несмотря на то что соответствующая процессуальная деятельность указанных должностных лиц не свидетельствует, что она является деятельностью отдельной судебной инстанции). Тем более что наряду с Председателем ВС РФ и простыми заместителями есть еще и первый заместитель Председателя ВС РФ (п. 2.2 Постановления Пленума ВС РФ от 7 августа 2014 г. N 2 «Об утверждении Регламента Верховного Суда Российской Федерации» <1>).

———————————

<1> Бюллетень Верховного Суда РФ. 2014. N 10.

 

Соответствующее замечание КС РФ об отсутствии обязательности последовательного прохождения процессуальных механизмов, связанных со всеми должностными лицами ВС РФ, по сути, применимо и к кассационному производству, поскольку вместе с ростом количества производств по проверке вступивших в законную силу судебных актов, запускаемых посредством реализации рассматриваемого дискреционного полномочия, увеличиваются возможности для отмены или изменения вступивших в законную силу судебных актов и отступления от принципа res judicata. Это, разумеется, присуще не только гражданскому процессу, но в его отношении это особенно актуально, поскольку посредством соответствующего дискреционного полномочия дважды (в отличие от арбитражного процесса, в котором это возможно единожды) становится возможным задействовать механизм кассационной проверки судебного акта, вступившего в законную силу.

Однако дело не ограничивается гражданским процессом. Расширяются сегменты судебно-правовой сферы, в которой они реализуются. К гражданскому процессу недавно добавился процесс арбитражный.

Появление рассматриваемых дискреционных полномочий в арбитражном процессе — это, скорее всего, результат популярного в настоящее время стремления к унификации двух ответвлений цивилистического — гражданского и арбитражного — процесса, которое, как представляется, далеко не во всем имеет позитивное значение. Очевидно, что арбитражный процесс становится неоправданно более громоздким и, что особенно прискорбно, теряет свою динамику в установлении определенности в правоотношениях участников правового конфликта, возникающего из экономической деятельности. Между тем сохранение этих юрисдикционных органов (и даже их преобразование в судебные) в известной Концепции судебной реформы, утв. Постановлением Верховного Совета РСФСР от 24 октября 1991 г. N 1801-1 «О Концепции судебной реформы в РСФСР», обусловливалось тем, что арбитражный процесс более «разворотлив, менее связан с такими формами производства, как гласность, устность, часто обходится без вызова «говорящих доказательств», ограничиваясь изучением счетов, ведомостей и договоров, склоняется, в особенности в вышестоящих инстанциях, к канцелярскому письменному производству, его итог более предсказуем» <1>. В связи с этим требуется четкий ответ на вопрос: пройден ли в развитии современного арбитражного процесса тот этап, когда приоритетность упомянутой выше «разворотливости» действительно была значимой, и, соответственно, можно ли сейчас при сохранении содержательной специализации (основанной на подведомственности дел, возникающих из предпринимательской и иной экономической деятельности) принести ее в жертву скрупулезному регулированию и, разумеется, соблюдению процессуальных форм (неминуемо влекущих уменьшение «разворотливости»)? И не подорвет ли это среди прочего необходимость в дифференцировании гражданского судопроизводства, дуализм которого ныне пока сохраняется?

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

  1. Нельзя не отметить и то, что в связи с рассматриваемыми дискреционными полномочиями возникает простой вопрос: а кому, собственно, плохо от того, что должностное лицо суда, пусть даже, как это есть сейчас, без опоры на прозрачные правовые основания, но все-таки отреагирует на выявленные неправосудные судебные постановления, пропущенные нижестоящими проверочными инстанциями?

Ответ на него, если посмотреть на проблему, во всяком случае, на обыденном уровне (т.е. «невооруженном взглядом»), скорее положительный, чем отрицательный. Особенно при нередко преобладающем ситуативном подходе с точки зрения тех, чьи права и законные интересы будут защищены их сохранением в действующем процессуальном инструментарии. Но едва ли можно оспорить и другое: при таком построении гражданских процессуальных правоотношений речь будет идти об избирательном правосудии, основанном на произвольном начале. То есть страдает основополагающий для судопроизводства конституционный принцип равенства лиц перед законом и судом. Вместе с тем едва ли можно утверждать, что вмешательство соответствующего должностного лица в полной мере корреспондирует принципу равноправия сторон, ибо указанное лицо, наделенное как минимум «авторитетом власти», объективно кладет его на тонкие судебные весы явно в пользу одной из сторон правового конфликта.

Поэтому при всех вариантах сохранения соответствующих дискреционных полномочий никуда не уйти от традиционной проблематики, связанной с их регулированием и реализацией, а именно с обеспечением того прежде всего, чтобы они, будучи по понятным причинам основанными на усмотрении, применялись в рамках соответствующих ограничений, препятствующих проявлению произвольности (об этом в нашей доктрине немало исследований, как современных, так и давнишних, идеи которых, впрочем, и ныне не утратили актуальности <1>).

———————————

<1> См., например: Люблинский П.И. Судейское усмотрение // Журнал Министерства юстиции. 1904. N 10; Папкова О.А. Усмотрение суда. М., 2005; Абушенко Д Б. Судебное усмотрение в гражданском и арбитражном процессе. М., 2002; Ермакова К.П. Понятие и субъективные пределы судебного усмотрения // Журнал российского права. 2009. N 8; Бойко Д.В. Правоприменительное усмотрение, законность и произвол // Общество и право. 2009. N 3; Лозовская С.В. Соотношение судейского усмотрения и судейского правотворчества // Российский судья. 2012. N 9; Макарихина О.А. К вопросу о судебном усмотрении в гражданском и арбитражном процессе // Арбитражный и гражданский процесс. 2014. N 6; и др.

 

Кроме того, неизбежна и справедлива критика этого института в аспекте отсутствия достаточных гарантий для реализации принципа равенства судей одной — будь то кассационной или надзорной — инстанции, а также в известной мере и их независимости.

В связи с этим в качестве достаточно показательной иллюстрации сошлемся на следующее.

В этом плане в аспекте реализации дискреционных полномочий, закрепленных в ч. 4 ст. 381 и ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ, сомнительна практика, когда должностное лицо (заместитель председателя, как правило) ВС РФ, отменяя отказное определение по вопросу о приемлемости надзорной (кассационной) жалобы, принятое судьей (а иногда последовательно и двумя судьями) ВС РФ, самостоятельно истребует дело, но затем передает все его материалы для проверки на предмет приемлемости жалобы другому судье ВС РФ <1>. Она в этой части не основана на нормах ГПК РФ, которые указаны в соответствующих определениях, по общему правилу в них содержались ссылки на ч. 6 ст. 381 ГПК РФ (когда эта норма действовала), а порой и на ч. 3 ст. 381 ГПК РФ, примененную по аналогии (ч. 4 ст. 1 ГПК РФ). Не соответствует она и корреспондирующим разъяснениям ВС РФ, содержащимся, в частности, в вопросе N 32 Обзора законодательства и судебной практики ВС РФ за III квартал 2003 г., утв. Постановлениями Президиума ВС РФ от 3 и 24 декабря 2003 г. <2>, если, конечно, не рассматривать основанием для подобной практики данное в ответе на этот вопрос разъяснение о том, что исходя из положений ч. 6 ст. 381 и ч. 2 ст. 383 ГПК РФ должностные лица соответствующих судов вправе не согласиться с определением судьи об отказе в истребовании дела и об отказе в передаче дела для рассмотрения по существу в суд надзорной инстанции, «истребовав дело либо передав его для рассмотрения по существу в суд надзорной инстанции», т.е. должностным лицам предоставлялся выбор из этих двух вариантов процессуального поведения. Однако поскольку в положениях ч. 6 ст. 381 и ч. 2 ст. 383 ГПК РФ речь идет о двух разных полномочиях исключительно должностных лиц суда, то и это разъяснение нельзя трактовать как создающее процессуальную основу для передачи при указанных условиях истребованного дела для проверки жалобы на предмет приемлемости судье ВС РФ.

———————————

<1> Это усматривается, к примеру, из Определения Президиума ВС РФ от 14 июля 2004 г. N 4пв04 (СПС «КонсультантПлюс»), Определения Судебной коллегии по гражданским делам ВС РФ от 18 августа 2006 г. по делу N 86-Впр06-20 (Там же). Есть, правда, и иные определения ВС РФ, в частности Определение Судебной коллегии по гражданским делам ВС РФ от 19 апреля 2013 г. N 77-КГ13-1 (Там же).

<2> Бюллетень Верховного Суда РФ. 2004. N 3.

 

Нетрудно представить, в каком затруднительном положении оказывается судья ВС РФ, которому должностным лицом ВС РФ передается такое дело для разрешения вопроса о приемлемости для надзорной (кассационной) проверки по существу, как и результаты этой проверки. Едва ли нормально ставить судью ВС РФ в ситуацию, когда ему нужно формулировать свою позицию, которая, возможно, противоречит подходу заместителя Председателя ВС РФ, уже сформулировавшего свою позицию по вопросу о приемлемости жалобы ВС РФ. Это, в частности, усматривается из Определения ВС РФ от 21 февраля 2011 г. N 5-ф10-861 <1>, в котором заместитель Председателя ВС РФ указал, что отменяемое им определение (в данном случае о возвращении надзорной жалобы без рассмотрения по существу) судьи ВС РФ «не соответствует требованиям закона, ограничивает право» обратившегося лица «на доступ к правосудию». То есть, по сути, характер решения вопроса о приемлемости уже предрешен.

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

Едва ли описанный выше подход к передаче дела судье ВС РФ в подобной ситуации основывается и на нормах ст. 391.1 ГПК РФ, регулирующих кассационное производство, поскольку в них, очевидно, речь идет не о рассматриваемом случае, а о действиях суда кассационной инстанции после «первичного» поступления кассационных жалобы, представления, когда презюмируется, что судье ВС РФ воля должностного лица ВС РФ в отношении приемлемости соответствующей жалобы еще не известна.

При таком положении дел трудно вести речь о том, что судьи ВС РФ осуществляют свою процессуальную деятельность полностью «в условиях, исключающих постороннее на них воздействие» (ч. 2 ст. 8 ГПК РФ), следовательно, ставится под сомнение и реализация принципа независимости судей. Правда, это в немалой степени еще и психологическая проблема — устойчивость судьи к внешним факторам, которая полностью юридическими механизмами не нивелируется.

  1. Принимая во внимание, с одной стороны, заметные различия правовых подходов ЕСПЧ и КС РФ к рассматриваемым дискреционным полномочиям, а с другой — актуальную ныне коллизию в определении судебных прерогатив в сфере прав человека и основных свобод, которая базируется не только на реальном пересечении предметов их ведения, отсутствии достаточного опыта взаимодействия российских юридических властей и ЕСПЧ и т.д., перспектива анализируемого правового института в целом, а также его отдельных составляющих не может быть уверенно спрогнозирована. Так, в частности, возможно, не реализуется усматриваемая из дополнительных вопросов сторонам в рамках коммуникации жалобы от 6 апреля 2011 г. в связи с делом «Рябкин и другие (Ryabkin and others) против России» заинтересованность ЕСПЧ в нахождении Российской Федерацией конструктивного пути решения проблемы неэффективности надзорной инстанции и сокращения, как следствие, количества жалоб, поступающих в ЕСПЧ. Очевидно, что при конструктивном варианте развития событий удастся избежать вывода ЕСПЧ о том, что неэффективность надзорного производства является системной проблемой. И, следовательно, для ЕСПЧ не возникнет необходимости прибегнуть к так называемой процедуре «пилотных» постановлений, в рамках которой ЕСПЧ может предписать Российской Федерации принять меры общего характера, в том числе направленные на реформирование соответствующего законодательства (как это уже случилось ранее в связи с делом «Бурдов (Burdov) против России» (Постановление от 15 января 2009 г.)), что может привести к усилению конфронтационных тенденций.

В связи с этим очевидно, что если возьмет верх конструктивное начало, то на повестке дня окажутся реформы, учитывающие всю совокупность подходов ЕСПЧ. Если наоборот, то самое большее, на что можно рассчитывать, — это адаптация законодательства и правоприменительной практики к тем претензиям КС РФ, которые пока еще ими не учтены.

На данном этапе не выглядит невозможным то, что конструктивный путь окажется жертвой складывающегося общего политического тренда. Тем не менее будет правильным полагать, что перед доктриной в этом плане стоит задача формулирования системных программ модернизации процессуального законодательства и судебной практики, которые в той или иной мере впоследствии могут быть реализованы. Поэтому приведенные выше основные выводы, конечно, не самоцель. Принимая во внимание указанное ранее, представляется возможным сформулировать некоторые предложения, направленные на изменение сложившегося положения дел.

 

Что дальше?

 

На данном этапе в аспекте рассматриваемых дискреционных полномочий выделяются следующие перспективы.

Первая — смириться с содержащимися в решении по делу «Абрамян и другие (Abramyan and others) против России» оценками ЕСПЧ и оставить все как есть, понимая, что не только процессуальные механизмы, основанные на этих полномочиях, как в кассационной, так и в надзорной инстанциях будут делегитимизированы, но и, вероятно, все надзорное производство будет признано неэффективным правовым средством в смысле Конвенции.

Вторая — отказаться от этих дискреционных полномочий полностью, выстроив процессуальные действия судов кассационной и особенно надзорной инстанций без задействования соответствующих полномочий должностных лиц ВС РФ (то, что это возможно, продемонстрировал арбитражный процесс, основанный на нормах АПК РФ 2002 г. в его изначальной редакции).

Третья — обеспечить такое нормативное регулирование полномочий должностных лиц ВС РФ, которое минимизирует имеющийся в них элемент дискреционности, который воспринимается сейчас как чрезмерный.

С первой и второй перспективами все более или менее ясно.

Если же посмотреть на третий вариант будущего, то для этого необходимо учесть упомянутые выше замечания ЕСПЧ и КС РФ, сохраняющие силу. При этом следует понимать, что это не совсем из области правовых грез, поскольку не все процессуальные механизмы, основанные на реализации полномочий должностных лиц высших судебных органов конвенционного пространства ЕСПЧ, рассматриваются последним в качестве имеющих неприемлемый элемент дискреционности.

В связи с этим в данном случае полагаем возможным ограничиться указанием трех идей, значимым при избрании рассматриваемого варианта перспективы, понимая, что они лишь небольшая часть той системной программы модернизации, которая была упомянута ранее, а точнее приглашение к обсуждению ее сути и основных элементов.

Первая идея — это формулирование соответствующих полномочий в нормах, содержащих абсолютно определенные правила.

В этом плане неким примером может быть процессуальный механизм, закрепленный в ст. ст. 483 — 485 ГПК Латвийской Республики. Согласно этим нормам допускается (при этом, по сути, внеинстанционный) пересмотр дел в связи с существенными нарушениями норм материального и процессуального права (этот механизм, предусмотренный гл. 60 ГПК Латвийской Республики, существует наряду с обычной кассацией, хотя порядок производства аналогичен кассационному) по протестам, приносимым Председателем Верховного Суда, председателем Департамента гражданских дел Сената или генеральным прокурором в высший судебный орган — Сенат. Его принесение ограничено сроком — если с момента вступления в силу постановления прошло не более 10 лет (ст. 483 ГПК Латвийской Республики) — и обусловлено следующими условиями: существенные нарушения должны быть установлены по делам, рассмотренным только в суде первой инстанции, когда постановление суда не обжаловано в установленном законом порядке по независящим от лиц, участвующих в деле, причинам или постановлением суда нарушены права государственных учреждений или учреждений самоуправлений либо права тех лиц, которые не участвовали в деле <1>.

———————————

<1> Подробнее см.: Борисова Е.А. Проверка судебных актов по гражданским делам. М., 2005; Проверка судебных постановлений в гражданском процессе стран ЕС и СНГ: Монография / Под ред. Е.А. Борисовой. 2-е изд., перераб. и доп.

 

При этом понятно, что при формулировании в нашем гражданском и арбитражном процессах абсолютно определенных правил, посвященных реализации соответствующих полномочий должностных лиц ВС РФ, набор элементов, нивелирующих дискреционность, разумеется, будет не совпадать с латвийским вариантом. Очевидно, что в этом случае соответствующее правовое регулирование должно учитывать потребности и реалии российского общества и отечественной судебной системы.

В связи с этим нужно нормативно определить те обстоятельства, которые признаются основаниями для реализации соответствующего полномочия должностного лица ВС РФ. Применительно к кассационному производству в гражданском процессе необходимо как минимум в норме, регулирующей реализацию дискреционного полномочия, указать, что это осуществляется (сейчас ч. 3 ст. 381 ГПК РФ) при обнаружении существенных нарушений норм материального или процессуального права, которые повлияли на исход дела и без устранения которых невозможны восстановление и защита нарушенных прав, свобод и законных интересов, а также защита охраняемых законом публичных интересов. Также должна формулироваться и аналогичная норма в арбитражном процессе (ныне ч. 8 ст. 291.6 АПК РФ).

В таком случае сохраняется известная оценочность в правовых основаниях для инициирования должностным лицом ВС РФ кассационного производства, но, похоже, это само по себе не является решающим моментом, ведь очевидно, что основание для принесения протеста, предусмотренное ст. 484 ГПК Латвийской Республики, также несет в себе элемент оценочности, поскольку отсылает к обнаружению обстоятельств, указывающих на существенное нарушение норм материального и процессуального права. Это, скорее всего, воспринимается как необходимость по смыслу тех правовых позиций ЕСПЧ, которые были приведены ранее. Вместе с тем будет иметь значение формулирование Пленумом ВС РФ в своем разъяснении внятных критериев понимания этого основания. Это, разумеется, непросто, но в любом случае неизбежно, ибо в данном случае речь будет идти не только об основаниях задействования должностными лицами ВС РФ своего соответствующего полномочия, а одновременно и об основаниях отмены или изменения судебного постановления в кассационном порядке, т.е. о вопросе, без внесения достаточной определенности в который трудно себе представить нормальное функционирование кассационного судебного звена в целом.

И еще. Поскольку предполагается, что этот процессуальный механизм должен быть встроен в систему инстанционной проверки вступивших в законную силу судебных постановлений, то, очевидно, срок, отводимый на реализацию соответствующего полномочия, должен быть гораздо более коротким, чем предусмотренный ГПК Латвийской Республики. Для обращения заинтересованных лиц в кассационную инстанцию вполне достаточно месяца-двух после получения отказа судьи ВС РФ, а для разрешения вопроса о наличии соответствующих оснований должностному лицу ВС РФ (при том, что обращение возможно к Председателю ВС РФ или его заместителю) необходим более длительный срок, который требует осмысления (вероятно, от трех до шести месяцев, хотя это требует отдельного тщательного осмысления).

Понимая, что речь идет об элементе инстанционной проверки вступивших в законную силу судебных постановлений, особенно при сохранении двух кассаций (а соблазн этого теперь, принимая во внимание признание их эффективными правовыми средствами в решении ЕСПЧ по делу «Абрамян и другие (Abramyan and others) против России», будет значительным, хотя, на наш взгляд, одной кассации может быть вполне достаточно, особенно в арбитражном процессе), предпочтительным видится по меньшей мере упразднение в надзорном производстве возможности должностных лиц ВС РФ дважды его инициировать, которая ныне имеется (ч. 3 ст. 391.5, ст. 391.11 ГПК РФ и ч. 7 ст. 308.4, ст. 308.10 АПК РФ). В этом случае, как представляется, должен быть сохранен тот вариант задействования полномочия должностного лица ВС РФ (Председателя ВС РФ или его заместителя), который ныне закреплен в нормах ст. 391.11 ГПК РФ и ст. 308.10 АПК РФ. Отдача приоритета ему, а не тому порядку, который сейчас установлен в ч. 3 ст. 391.5 ГПК РФ и ч. 7 ст. 308.4 АПК РФ, объясняется тем, что в первом нет очевидного элемента неравенства судей ВС РФ, так как внесение представления не связано с отменой определения судьи ВС РФ об отказе в передаче дела для пересмотра по существу в надзорном порядке в Президиум ВС РФ (думается, эти доводы касаются и кассационного уровня, применительно к которому следует вести речь о кассационном представлении, правом внесения которого, возможно, следует наделить руководителя соответствующей коллегии ВС РФ — гражданской, экономической, административной).

Все это, разумеется, наряду с введением правил, минимизирующих дискреционность, в том числе путем установления разумного по протяженности, но совершенно четкого по пределам срока для внесения подобного представления, с одной стороны, а с другой — при обнаружении обстоятельств, подтверждающих наличие основания для отмены или изменения судебного постановления, предусмотренных ныне ст. 391.9 ГПК РФ и ст. 308.8 АПК РФ, по сути, единого в настоящее время для гражданского и арбитражного процессов, является дальнейшим шагом вперед на пути к достижению стандартов европейского правосудия. Если исходить из нынешних приоритетов, то очевидным плюсом подобного регулирования видится то, что эти основания в качестве оснований для отмены или изменения судебного акта в надзорном порядке, как было показано ранее, уже признаны ЕСПЧ применительно к арбитражному процессу.

Что касается оснований, предусмотренных ныне ст. 391.11 ГПК РФ и ст. 308.10 АПК РФ, то, во-первых, они несут в себе не меньший, а, возможно, больший элемент оценочности (хотя нельзя не отметить, что в них используется понятийный ряд, уже имеющий известную апробацию в постановлениях ЕСПЧ); во-вторых, в содержательном плане они охватываются положениями ст. 391.9 ГПК РФ и ст. 308.8 АПК РФ.

При принятии подобного варианта правового регулирования надзорного производства в гражданском и арбитражном процессах нельзя полностью исключить признание его ЕСПЧ (в том числе и с учетом соответствующих полномочий должностных лиц ВС РФ) в качестве эффективного правового средства по смыслу Конвенции. Ведь при таком правовом регулировании надзорная проверка вступивших в законную силу судебных постановлений будет происходить: а) единожды; б) по достаточно ясному правовому основанию и в) в четко ограниченные нормативно сроки. При этом, что также важно, нивелируются основания для упрека в наличии неравенства судей ВС РФ в надзорном (впрочем, как и в кассационном) производстве, а также в том, что рассматриваемыми полномочиями ставится под сомнение их независимость.

Однако введение указанного выше правового регулирования — дело будущего. В связи с этим на данном этапе будет совсем нелишним принятие мер, которые не являются прерогативой законодателя, но обеспечивают (или по меньшей мере способствуют) нахождение приемлемого в юридическом смысле modus vivendi с рассматриваемыми полномочиями.

В этом плане в качестве второй идеи выделим обеспечение оптимальной реализации должностными лицами ВС РФ рассматриваемых полномочий, что в значительной степени зависит от четкости формулирования норм, которые непосредственно к регулированию этих полномочий отношения не имеют, но тесно связаны с их реализацией, поскольку они представляют элемент общего механизма запуска соответствующего проверочного производства в отношении вступивших в законную силу судебных постановлений.

К примеру, если исходить из сегодняшних реалий, у судов, в частности общей юрисдикции, нет достаточной ясности по ряду значимых вопросов, к числу которых можно отнести вопрос о круге судебных постановлений, которые могут быть отменены или изменены в надзорном порядке.

Судебная практика (а в настоящее время она представлена пока только судебными постановлениями нижестоящих судов) в этом плане неоднозначна. Так, из Апелляционного определения Московского городского суда от 16 декабря 2013 г. N 11-37259 <1> усматривается следующее. Суд первой инстанции, вынося обжалуемое определение об отказе в восстановлении срока на подачу жалобы, сослался на ч. 2 ст. 391.1 ГПК РФ, указав при этом, что апелляционное определение Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда не может являться предметом рассмотрения надзорной инстанции ВС РФ, в связи с чем срок на подачу данной жалобы восстановлению не подлежит. Вместе с тем апелляционный суд, имея в виду, в частности, что речь шла об обращении лица в порядке ч. ч. 1 и 2 ст. 391.11 ГПК РФ, указал, что законодатель предоставил любой заинтересованной стороне гражданского процесса возможность защитить свое нарушенное право путем подачи надзорной жалобы в Президиум ВС РФ на любой судебный акт. На этом основании суд второй инстанции заключил, что ссылка суда первой инстанции на ч. 2 ст. 391.1 ГПК РФ и суждения о том, что апелляционное определение Судебной коллегии по гражданским делам Московского городского суда не может являться предметом рассмотрения надзорной инстанции ВС РФ, являются ошибочными.

———————————

<1> СПС «КонсультантПлюс».

 

Таким образом, апелляционный суд истолковал представление должностного лица ВС РФ как институт, который может быть задействован для отмены или изменения в надзорном порядке всякого судебного постановления, если обжалование произошло в рамках шестимесячного срока. То есть это процессуальный механизм для исправления в иерархическом порядке любых судебных ошибок, подпадающих под ч. 1 ст. 391.11 ГПК РФ, вне зависимости от подсудности обжалования в надзорном порядке, установленной ч. 2 ст. 391.1 ГПК РФ.

Впрочем, в том же апелляционном суде есть и противоположная судебная практика, которая строится на исчерпывающем характере указанных в ч. 2 ст. 391.1 ГПК РФ судебных постановлений, в том числе и при надзорном обжаловании в порядке ч. 1 ст. 391.11 ГПК РФ. Это усматривается, в частности, из Апелляционных определений Московского городского суда от 10 февраля 2014 г. N 33-6678, от 24 января 2014 г. N 33-2303 <1>.

———————————

<1> Там же. Косвенно эта позиция видна и из Определения Высшего Арбитражного Суда РФ от 5 ноября 2013 г. N ВАС-5984/13 (Там же).

 

В связи с этим подлежит учету следующее. Если придерживаться того понимания, что процессуальный механизм, предусмотренный ст. 391.11 ГПК РФ, — это элемент национальной судебной юрисдикции так называемой последней надежды, то первое толкование выглядит как правильное. Хотя значимость этого фактора не стоит преувеличивать, и тем более не нужно придавать ему решающее значение. Вместе с тем нельзя не учесть, что процессуальный механизм, предусмотренный ст. 391.11 ГПК РФ, ЕСПЧ, как усматривается из упомянутого ранее его решения по делу «Абрамян и другие (Abramyan and others) против России», элементом национальной судебной юрисдикции так называемой последней надежды не признает, во всяком случае, на данном этапе.

Если исходить из корректного толкования имеющихся норм ГПК РФ, с первым вариантом трактовки трудно согласиться <1>. Дело в том, что в ст. 391.11 ГПК РФ не установлены изъятия из общих норм, определяющих то, какие судебные постановления могут быть пересмотрены в порядке надзора. Их перечень дан в ч. 2 ст. 391.1 ГПК РФ в качестве исчерпывающего, и, следовательно, оснований для расширительного толкования этой нормы не имеется (если, конечно, не исходить из чрезмерно широкого понимания задач гражданского судопроизводства, в частности в аспекте предусмотренных в ст. 2 ГПК РФ целей, что, на наш взгляд, едва ли в данном случае верно). Ведь когда законодатель хотел установить изъятия для порядка, предусмотренного ст. 391.11 ГПК РФ, он это сделал. Так, в изъятие из нормы ч. 2 ст. 391.2 ГПК о трехмесячном сроке надзорного оспаривания, в ч. 2 ст. 391.11 ГПК РФ определен шестимесячный срок для обжалования в порядке ст. 391.11 ГПК РФ.

———————————

<1> В процессуальной доктрине суждений по этой проблеме еще явно недостаточно, хотя, в частности, И.В. Решетникова небезосновательно придерживается второй позиции. См.: Постатейный комментарий к Гражданскому процессуальному кодексу Российской Федерации / Под ред. П.В. Крашенинникова. М., 2012.

 

И еще. Вряд ли расширительное толкование подлежащих надзорному обжалованию судебных постановлений соответствует ряду иных норм ГПК РФ. В частности, оно едва ли корреспондирует, к примеру, норме ч. 1 ст. 3 ГПК РФ («Право на обращение суд»), в которой речь идет о том, что заинтересованное лицо вправе обратиться в суд лишь «в порядке, установленном законодательством о гражданском судопроизводстве». Это трудно трактовать лишь в аспекте первоначального обращения — с иском, заявлением, принимая во внимание, в частности, регулирование аналогичных вопросов в родственном арбитражном процессе.

В ч. 4 ст. 4 АПК РФ («Право на обращение в суд») определены формы обращения в суд, среди которых указаны и формы обращения в суд надзорной инстанции — заявления лиц, участвующих в деле, и представления Генерального прокурора и его заместителей. Поскольку трудно найти специфику в гражданском судопроизводстве, реализуемом в гражданском процессе, требующем принципиально иного подхода, чем в гражданском судопроизводстве, осуществляемом в арбитражном процессе, то, скорее всего, в данном случае речь идет о пробеле в ГПК РФ, который, имея в виду ч. 4 ст. 1 ГПК РФ, может быть преодолен применением по аналогии ч. 3 ст. 4 АПК РФ.

Разумеется, это лишь один из подобного ряда вопросов.

В их выявлении и разрешении важна роль Пленума ВС РФ как специального института, управомоченного на дачу обязательных для судов разъяснений применения норм процессуального права, касающихся рассматриваемых дискреционных полномочий (хотя в определенной мере может, видимо, использоваться и метод ориентирования практики посредством казуального их толкования в постановлениях Президиума ВС РФ), который в этом аспекте пока себя проявляет недостаточно. Это не вполне корреспондирует рекомендации, сформулированной в подп. «б» п. 5 Указа Президента РФ от 20 мая 2011 г. N 657 «О мониторинге правоприменения в Российской Федерации», об учете ВС РФ результатов мониторинга правоприменения при даче разъяснений по вопросам судебной практики (система этого мониторинга, как было отмечено ранее, отдельными позициями включает решения ЕСПЧ и КС РФ).

В этом — правоприменительном — аспекте рассматриваемой проблемы очень важно также, чтобы реализация рассматриваемых полномочий осуществлялась достаточно прозрачно для заинтересованных лиц и общества в целом. В связи с этим обеспечивающие разрешение этой задачи правила в принципе должны быть четко прописаны если не нормативно (т.е. непосредственно в ГПК РФ и АПК РФ), то в разъяснениях общего характера, т.е. постановлениях Пленума ВС РФ, а на худой конец должны следовать из судебного постановления Президиума ВС РФ по конкретному делу, содержащего указание на необходимость соответствующего применения и толкования упомянутых выше процессуальных норм.

По меньшей мере речь должна идти об истолковании норм, посвященных реализации соответствующих полномочий должностных лиц ВС РФ, таким образом, что при отказе в передаче дела судьей ВС РФ для рассмотрения по существу в суд кассационной (надзорной) инстанции необходимо мотивировать неприятие каждого довода заявителя. И, соответственно, при его отмене должностным лицом ВС РФ последнее должно привести мотивацию несогласия с соответствующим выводом судьи ВС РФ.

Нынешняя практика кассационной и надзорной инстанций не в полной мере строится на обязательности именно такого понимания соответствующих норм.

Похоже, самого по себе указания на то, как это сделано КС РФ в абз. 2 п. 2 мотивировочной части Определения от 23 апреля 2013 г. N 603-О, абз. 5 п. 2 мотивировочных частей Определений от 22 января 2014 г. N 101-О, от 22 января 2014 г. N 85-О, что положения п. 5 ст. 383 ГПК РФ «не предполагают произвольного отклонения доводов жалобы или представления, направлены на обеспечение принятия судом законного и обоснованного решения, а потому являются процессуальной гарантией права на судебную защиту и, следовательно, также не могут рассматриваться как нарушающие конституционные права заявителя» (не опубликованы), недостаточно. Да и указание КС РФ на содержащуюся в п. 5 ст. 383 ГПК РФ презумпцию обоснованности соответствующего отказа не дает ответа на вопрос о том, каким образом могут быть защищены права соответствующих лиц, если эта презумпция явно оспорима.

Реализация предлагаемого подхода имела бы позитивное значение, особенно имея в виду отсутствие права обжалования определений, предусмотренных п. 1 ч. 2 ст. 381, ст. 383, п. 1 ч. 2 ст. 391.5, ст. 391.7 ГПК РФ (что в принципе на уровне высшей судебной инстанции труднодостижимая цель). Ведь нормы п. 3 ст. 381 и п. 3 ст. 391.5 ГПК РФ сами по себе это не компенсируют.

В условиях очевидной пробельности правового регулирования юридическое обоснование подобного подхода в отношении мотивированности соответствующих судебных актов, принимаемых на основании рассматриваемых полномочий, могло бы строиться на оптимальном истолковании ряда действующих норм процессуального права, посвященных обоснованию и мотивированию этих судебных актов, что необходимо для того, чтобы показать, почему должностное лицо ВС РФ пришло к своим выводам (применительно к ГПК РФ это могут быть, в частности, нормы ч. 4 ст. 67, ч. ч. 1 и 4 ст. 198, п. 5 ч. 1 ст. 225, п. 5 ст. 383, п. 8 ч. 1 ст. 388, п. 5 ст. 391.7 и т.д., а в отношении арбитражного процесса — их соответствующие аналоги, которые имеются в АПК РФ).

И, наконец, в качестве третьей идеи укажем необходимость обеспечения того, чтобы не только все так называемые отказные определения судей ВС РФ, но также и судебные акты должностных лиц ВС РФ об их отмене (а также представления, предусмотренные ст. 391.11 ГПК РФ и ст. 308.10 АПК РФ), что особенно актуально в контексте настоящей статьи, подлежали обязательной публикации таким образом, чтобы обеспечить максимальный доступ к ним. Только это может гарантировать, с одной стороны, требующийся в настоящее время уровень транспарентности деятельности судов кассационной и надзорной инстанций, а с другой — обеспечение предсказуемости их деятельности для лиц, участвующих в деле <1>. Это важно для увеличения доверия к результатам процессуальной деятельности соответствующих судов и одновременно для исключения или по меньшей мере серьезного затруднения попыток применения различающихся подходов к, по сути, аналогичным делам, т.е. обеспечения реализации через суды кассационной и надзорной инстанций известного постулата de similibus idem est judicium, а в конечном счете гарантирования конституционного принципа равенства перед законом и судом. Актуально это также и для минимизации обращений в кассационную и надзорную инстанции за отменой или изменением судебных постановлений, поскольку делает очевидной их бесперспективность.

———————————

<1> На необходимость публикации постановлений Президиума ВС РФ, принятых в порядке ст. 389 ГПК РФ, в литературе указывалось (см.: Комментарий к Гражданскому процессуальному кодексу Российской Федерации, постатейный / Под ред. В.М. Жуйкова, М.К. Треушникова. М., 2007).

«Вестник гражданского процесса», 2015, N 5

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code