Глава II. ВЕЩНЫЕ ИСКИ

  • 2.1. Виндикационный иск как основной способ защиты права собственности

 

История виндикационного иска уходит в глубины римской юриспруденции. Терминологическая основа данного притязания раскрывается при переводе латинского «vim dicere», что буквально означает объявление о применении силы при истребовании вещи у конкретного лица. Процессуальное доказывание заключалось в том, что каждая из сторон, вооружившись прутьями — vindicta, которые символизировали копья как регалию власти и собственности, поочередно схватывала движимую вещь и произносила священную клятву, что последняя по праву квиритов принадлежит именно ей. Если же по обстоятельствам дела предметом спора оказывалась недвижимость, то стороны стремились выгнать друг друга за пределы спорного владения. Как видно, в эту эпоху силовой фактор оказывал далеко не последнее влияние на исход дела. Поэтому неслучайно Р. Иеринг писал, что именно сила казалась римлянам совершенно естественным и справедливым средством, без которого невозможно было обойтись даже в гражданском процессе <258>.

———————————

<258> См.: Иеринг Р. Дух римского права на разных ступенях его развития. СПб., 1875. Т. 1. С. 141.

 

В большинстве случаев истцом по виндикационному иску признавался невладеющий собственник. Однако в Институциях говорилось, что в одном исключительном случае этот иск мог быть предъявлен и владеющим собственником <259>. Сегодня весьма сложно сказать однозначно, какую именно ситуацию имели в виду римские юристы. Возможно, речь шла об особом правоотношении, в котором юридический собственник был правомочен вчинить виндикационный иск против детендора, удерживающего вещь от его имени и отказывающегося добровольно выдать ее обратно. Парадоксально, но здесь действительно получается, что виндикант — владеющий собственник, ибо детендор не сочетает в себе единства corpus и animus, а потому не способен считаться владеющим вещью в собственном интересе и от своего имени <260>. Ответчиком по виндикационному иску признавалось лицо, которое к моменту вступления в силу судебного решения окажется владельцем вещи, невзирая на то что к моменту litis contestatio ответчик таковым не являлся <261>.

———————————

<259> См.: Барон Ю. Система римского гражданского права. Киев, 1888. Вып. 2. С. 48.

<260> Указанная особенность вполне объяснима концепцией владения, принятой римским гражданским правом (об этом подробнее см.: Иеринг Р. Теория владения. СПб., 1895. С. 1 — 3; Зом Р. Институции. Учебник истории и системы римского гражданского права. СПб., 1910. С. 199; Гримм Д.Д. Лекции по истории Римского права. СПб., 1892. С. 233). Правда, по мнению некоторых пандектистов, детендор в принципе не способен выступать ответчиком по виндикационному иску, поскольку изначально не способен к владению.

<261> Карпека В.В. Пассивная легитимация в rei vindication. Киев, 1915. С. 45.

 

Примечательно, что источники римского права не содержат четких указаний относительно начальных этапов виндикационного процесса. Однако, с нашей точки зрения, сложно представить его движение до осознания собственником не только факта утраты вещи, но и личности современного владельца вещи на текущий момент времени, что не теряет своей актуальности и в современном гражданском праве и процессе. Весомым доказательством истинности такого суждения может служить содержание actio ad exhibentum, который применялся в тех случаях, когда собственник сомневался в наличном обладании вещью ответчиком, и состоял в требовании предъявления вещи для опознания. Более подробную регламентацию это вспомогательное средство исковой защиты получило в эпоху раннего Средневековья. Так, по германскому общему праву виндикационный процесс начинался с отыскания пропавшей вещи по следам правонарушителя. Для определения личности и владения последнего собственник наделялся широкими полномочиями. В частности, в его власти была возможность беспрепятственного привлечения соседей к участию в поисках утраченного имущества, которые не могли отказаться под страхом наложения на них особой пени <262>. Если следы, оставленные похитителем, приводили к конкретному жилищу, то у преследователей возникало право силой проникнуть и обыскать его. Правда, по Lex Bajuwariorum насильственно вошедший подвергался уплате штрафа, если искомую вещь обнаружить ему так и не удалось. В ином случае собственник был правомочен опознать утраченное владение и публично объявить его своим. Вероятно, речь идет об обнаружении и предъявлении окружающим особой метки собственника, оставленной им на вещи, в качестве безусловного доказательства ее принадлежности. Клеймо на рабе или животном вполне могло почитаться таковой. После этого совершался символический акт наложения руки на опознанную вещь — Anefang, и произносилась торжественная клятва, подтверждающая, что данная вещь принадлежит собственнику, хотя и была у него украдена. Очевидно, что после осуществления этого действия положение собственника, утратившего владение вещью, заметно укреплялось по следующим основаниям.

———————————

<262> См.: Филипов А. Начальные стадии процесса виндикации движимостей по Leges Barbarorum. М., б/г. С. 11.

 

Во-первых, этим достигалось приобретение необходимых доказательных средств, в силу существования которых ответчик уже не мог отрицать факт своего владения вещью.

Во-вторых, Anefang можно рассматривать и как средство процессуального принуждения: ответчик вынуждался либо к выдаче вещи на месте, либо к явке вместе с истцом в суд для последующего разбирательства. Как видно, эти особенности были восприняты законодательными источниками и правоприменительной практикой России и Германии вплоть до XX столетия. Так, по прусскому праву, недобросовестный отчуждатель, заключивший сделку по отчуждению не принадлежащей ему вещи с третьим лицом без необходимых полномочий, присуждался к возмещению убытков, если собственник утратил возможность виндицировать вещь, но в любом случае был обязан указать приобретателя вещи и помочь собственнику в истребовании вещи из рук ее современного обладателя. Точно так же российская судебная практика склонялась к тому, что если неуправомоченный отчуждатель укажет, от кого можно истребовать вещь, то он освобождается от ответственности перед собственником утраченной вещи, если откажется это сделать или виндикация окажется невозможной, он присуждался к убыткам, связанным с утратой собственником принадлежащего ему имущества <263>.

———————————

<263> См.: Брун М. Хроника гражданского суда // Юридический вестник. 1888. Кн. 1.

 

Римские основы vindicatio и виндикацию в современном праве едва ли возможно смешивать воедино и говорить об их сходстве и различии. Можно сказать лишь то, что речь идет о принципиально различных процессуальных формах защиты гражданских прав, отличных как по специфике судебного присуждения, по процессуальным целям, так и по правовому положению виндиканта и незаконного владельца вещи. Весьма четко эта мысль выражена П. Эртманном. В римском праве имел спор двух претендентов, противостояние утверждения истца (vindication) и ответчика (contrvindicatio), имеющее не только процессуальное, но и материально-правовое значение. В современном праве виндикационный иск не только имеет целью подтверждение права истца на вещь, но и выяснение вопросов о незаконности владения вещью ответчиком <264>.

———————————

<264> См.: Das Problem der relativen // JhJ. 1916. Bd. 30. S. 161.

 

Анализ отдельных исторических этапов развития виндикационного иска показывает, что при отсутствии знаний о личности правонарушителя собственник по объективным причинам не имел возможности преследовать вещь. В современном российском гражданском законодательстве (ч. 1 ст. 200 ГК РФ) сформулировано общее правило о том, что течение срока исковой давности начинается с момента, когда лицо узнало о нарушении своего права и когда ему стала известна личность надлежащего ответчика по иску о защите его права. Такому законодательному решению способствовала давняя и оживленная доктринальная проработка вопроса в отечественном праве <265>, положительный опыт германского гражданского права <266>. В текущей судебно-арбитражной практике течение сроков исковой давности применительно к виндикационному иску конкретизировано моментом обнаружения утраченного собственником имущества <267>. Полагаем, что подобный подход является новеллой современной судебно-арбитражной практики, поскольку изъятия из общего правила о начале течения сроков исковой давности согласно ч. 1 ст. 200 ГК РФ могут устанавливаться только федеральным законом. Полагаем, что правило о начале течения сроков исковой давности по виндикационному иску должно быть сформулировано непосредственно в статье ГК РФ о виндикационном иске и определяться моментом обнаружения виндицируемого имущества и установлением личности его владельца.

———————————

<265> См.: Полетаев Н.А. Давность виндикации. СПб., 1893. С. 16; Новицкий И.Б. Сделки. Исковая давность. М., 1954. С. 115.

<266> Palandt Gesetz zur Modernisierung des Schuldrechts. , 2002. S. 16.

<267> Пункт 12 Обзора судебной практики по некоторым вопросам, связанным с истребованием имущества из чужого незаконного владения // Информационное письмо ВАС РФ N 126 от 13.11.2008 // Вестник ВАС РФ. 2009. N 1.

 

Исторически конструкция виндикационного иска служила охране права собственности как самого широкого по содержанию вещного права <268>. При этом не имеет принципиального значения вопрос о целевом содержании данного правоохраняемого института: можно считать, что виндикационный иск служит охране собственности как праву исключения (Schlossmann), или как главному праву самостоятельного принятия решения (Schmidt-Rimpler), или просто как юридическому отношению лица и вещи (Blomeyer). Важно другое: модель виндикационного иска призвана устранить возникшее правонарушение восстановлением в натуре господства лица над вещью посредством возврата утраченной вещи во владение собственника в рамках петиторного процесса.

———————————

<268> См.: Arndts-Arnesberg K.L. Lehrbuch der Pandecten. , 1852. S. 231.

 

Виндикационный иск призван восстановить имущественное положение собственника в случае наступления особого юридического факта — утраты владения вещью. Его основная задача видится в воссоединении факта владения и права собственности в единое целое.

Правонарушение, следствием которого является лишение собственника владения вещью, в действительности превращает в правовое ничто само право собственности, делая виртуальной как правовую связь лица и вещи, так и связь данного вещного права с третьими лицами, которая до момента устранения этого несоответствия вполне может почитаться декларативным элементом.

Таким образом, с уверенностью можно сказать, что право собственности и виндикационный иск взаимообусловлены друг другом. Так, виндикационный иск невозможно рассматривать в отрыве от права собственности, в защите которого и видится его первейшее предназначение, как и право собственности при отсутствии виндикационного иска рискует превратиться в nudum ius.

Думается, что, несмотря на существенную роль виндикации в гражданском праве, обоснование ею значения иных институтов цивилистики не может считаться допустимым. Несмотря на выявленные особенности виндикационного иска, ряд исследователей предпочитает рассматривать сущность кондикции именно в свете виндикации <269>. Представляется, такой подход не является обоснованным. Действительно, в данных притязаниях существует внешнее сходство: факт экономического обогащения является необходимым условием для возникновения виндикационного иска, ибо ответчиком в этом случае может быть лишь то лицо, которое незаконным принятием владения обогатилось за счет истинного собственника. Но не менее существенно и различие: неосновательное обогащение не всегда складывается из владения чужой вещью, что является обязательным для виндикации. Вероятно, именно на этом основании многие советские ученые относили иски из неосновательного обогащения к числу гражданско-правовых средств защиты отношений собственности <270>. По нашему убеждению, настоящий ход рассуждений оказался весьма благодатной почвой для распространения ложных выводов о конкуренции между кондикционным и виндикационным исками <271>.

———————————

<269> См.: Zimmermann R. The Law of Obligations: Roman Foundations of the Civilian Tradition. Oxford, 2001. P. 841. Reuter D., Martinek M. Ungerechtfertigte Bereicherung. , 1983. S. 6.

<270> См.: Флейшиц Е.А. Обязательства из причинения вреда и из неосновательного обогащения. С. 221; Арзамасцев А.Н. Охрана социалистической собственности по советскому гражданскому праву. С. 200; Чернышев В.И. Обязательства из неосновательного приобретения или сбережения имущества по советскому гражданскому праву: дис. … канд. юрид. наук. Л., 1974. С. 3, 7.

<271> См.: Enneccerus I., Kipp T., Wolff M. Lehrbuch des Rechts. Marburg, 1923. Bd. III. Sachenrecht. S. 283 — 284. Этот взгляд распространен и в современных российских диссертационных исследованиях (см., например: Слесарев А.В. Обязательства вследствие неосновательного обогащения: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2000. С. 146).

 

Существовала и более глобальная причина взаимосвязи механизмов виндикации и кондикции в имущественном обороте. К примеру, долгое время считалось, что правила о неосновательном обогащении способствуют балансировке интересов лица, лишившегося объекта своего права собственности и не имеющего права на виндикационный иск вследствие особенностей правового режима и сущности вещных прав. К примеру, собственник передал движимую вещь в аренду, а недобропорядочный арендатор продал ее третьему лицу, который отвечал критериям добросовестного владельца. В такой ситуации в нормальном товарообороте и правопорядке у добросовестного приобретателя возникает право собственности на эту вещь (§ 903 BGB). Но как быть с интересами собственника: ведь он проявил неосмотрительность в выборе контрагента, но он не имел волеизъявления на прекращение своего вещного права и никак не предполагал этого?

Получается, что собственник, связывая себя узами договора, при передаче владения своему контрагенту априори несет риск утраты права собственности. Справедлива ли с точки зрения интересов собственника и оборота такая дилемма: ведь этот риск собственника часто является неочевидным для него самого ни в момент заключения, ни в момент исполнения договора. Противоположное развитие ситуации едва ли могло способствовать интересам собственника при заключении договора о пользовании принадлежащей ему вещи. Вероятнее всего, что при заключении договора аренды собственник лишь оценивал правовые риски, связанные с нарушением сроков уплаты арендной платы, риск ее повреждения вследствие неосторожных действий арендатора. Вполне нормально, что, действуя разумно и добросовестно, собственник мог и не рассматривать возможности отчуждения его вещи арендатором. Следовательно, передача вещи в аренду автоматически не означает волю собственника на принятие риска ее возможного отчуждения недобросовестным арендатором. Рассуждения собственником всерьез о рисках недобросовестного отчуждения вещи арендатором нелогичны и экстраординарны для средних условий цивилизованного товарооборота. Тем не менее по букве закона вернуть вещь собственник оказывается не в силах, он вправе требовать лишь возврата полученного недобросовестным арендатором по сделке и убытков в связи с неправомерным отчуждением вещи. Такую возможность в литературе справедливо связывают с особой функцией кондикции, связанной с восстановлением имущественной сферы собственника, нарушенной утратой вещного права <272>.

———————————

<272> Liebs D. The History of the Roman Condictio up to Justinian // The Legal Mind, Essays for . 1986. S. 163 — 171.

 

Налицо и следующее различие виндикации и кондикции. Установленный факт экономического обогащения ответчика и полученных им вследствие этого преимуществ не является непременным условием удовлетворения виндикационного иска, обоснованность заявления которого исчерпывается незаконностью состояния владения спорной вещью на стороне ответчика.

Невозможно игнорировать и тот факт, что на определенных этапах исторического развития исковой формы защиты гражданских прав кондикционные иски получили далеко не однозначную регламентацию в источниках права.

Как известно, по римскому праву классического периода вещи, полученные в результате кражи, считались не перешедшими в собственность вора, а потому подлежали виндикации. Однако, исходя из стойкой ненависти к ворам и в целях облегчения условий защиты нарушенного права собственности, римская юриспруденция допустила особый кондикционный иск собственника — condictio furtivia, предназначенный для возврата украденной вещи. В этом случае преимущество кондикции усматривалось в том, что основанные на ней требования имели место независимо от современного местонахождения вещи и не прекращали своего действия даже в случае ее гибели без вины правонарушителя; считалось, что последний находился в постоянной просрочке <273>.

———————————

 

Примечание.

Учебник «Римское частное право» (под ред. И.Б. Новицкого, И.С. Перетерского) включен в информационный банк согласно публикации — Юристъ, 2004.

 

<273> Римское частное право. Учебник / Под ред. проф. И.Б. Новицкого, И.С. Перетерского М., 1994. С. 515.

 

На более поздних этапах развития римское право распространило применение кондикционных исков на все случаи, при которых ответчик незаконно лишил истца владения вещью. Похожие тенденции прослеживаются и в истории российского гражданского права. Так, в сенатской практике утвердилась презумпция неосновательного обогащения, а также отсутствие каких-либо ограничений применения кондикционных требований <274>.

———————————

<274> См.: Роземблюм В. Иски из неправомерного обогащения в практике Сената // Юридический вестник. 1889. Т. 1. С. 285, 292; Полетаев Н. Иски из неосновательного обогащения // Журнал гражданского и уголовного права. 1892. Кн. III. С. 16.

 

С другой стороны, уже в Институциях Гая condictio признавалась особая группа личных исков, в обосновании которых истец не должен был ссылаться на действие конкретной правовой нормы. С формальной точки зрения содержание данного притязания состояло в требовании возврата известной денежной суммы или же определенной вещи, что говорит о его абстрактном характере. Важно отметить, что на протяжении многовекового развития цивилистика так и не смогла выстроить исчерпывающий перечень всех юридических фактов, способных породить кондикционные обязательства <275>. Как представляется, причины этого явления кроятся в родовой природе кондикционных требований. Именно в данной теоретической конструкции затрагиваются фундаментальные принципы построения и объективные закономерности развития цивилизованного рыночного оборота и гражданского общества в целом — Aequum est nemo cum alterius dertimento feri.

———————————

<275> В данной связи небезынтересно заметить, что в первой редакции проекта BGB устанавливались лишь некоторые частные случаи неосновательного обогащения в форме numerus clausus (подробнее см.: Hedemann J. Schuldrecht des Gesetzbuches. Berlin, 1921. S. 234).

 

Однако из буквального смысла ст. 1103 ГК РФ отнюдь не следует, что кондикционное требование конкурирует с виндикационным, реституционным и деликтными исками. Скорее, наоборот, с теоретической точки зрения уместно предположить, что при необходимости кондикция оказывается способной дополнить правовые возможности потерпевшей стороны субсидиарным притязанием, при отсутствии которого имущественная сфера последней оказывается невосполнимо нарушенной (к примеру, правонарушитель потребил индивидуально-определенную вещь) <276>. Таким образом, находясь в теснейшей генетической связи с компенсаторно-восстановительными началами цивилистики, кондикционное требование осуществляет генеральную правоохранительную функцию в системе защиты субъективных гражданских прав, в то время как виндикация является специальным способом защиты нарушенного права собственности.

———————————

<276> Данный подход разделен представителями современной германской цивилистики (см.: Westermann H. Sachenrecht. Heidelberg, 1998. S. 188; Schwab K.H., Sachenrecht. , 1994. S. 227; Kunze H. Sachenrecht und Internationales Privatrecht. Berlin, 2000. S. 239 — 240; Durch die Pandecten zum BGB. Berlin, 1928. S. 186). Аналогичный подход широко распространен и в отечественной науке (см.: Петражицкий Л.И. Иски о незаконном обогащении // Вестник права. 1900. N 1. С. 7; Маковский А.Л. Обязательства вследствие неосновательного обогащения // Гражданский кодекс РФ. Сб. статей. М., 1996. С. 592).

 

На этом общем фоне могут быть обнаружены и другие частные, отличительные признаки виндикационного и кондикционного притязаний.

Во-первых, кондикционный иск может быть предъявлен к любому лицу, которое без установленных законом, иными правовыми актами или сделкой оснований приобрело либо сберегло имущество за счет другого лица (ст. 1102 ГК РФ). Кроме того, в отличие от виндикации здесь факт наличного владения вещью правонарушителем существенного значения не имеет.

Во-вторых, при возвращении неосновательного обогащения в натуре отсуженное имущество необязательно должно являться тем самым, которое было утрачено собственником — вполне достаточно того, чтобы оно отвечало основным характеристикам последнего: качество, ассортимент, количество и т.д. Помимо этого, в отмеченном обстоятельстве можно усмотреть личную, а не вещную направленность кондикционного иска.

В-третьих, в отличие от виндикации неосновательное обогащение может быть истребовано не только в натуре, но и денежном (стоимостном) эквиваленте, о чем прямо говорится в ст. 1105 ГК РФ <277>.

———————————

<277> Надо сказать, что нередко в литературе прямо отрицается возможность истребования индивидуально-определенного имущества по правилам о неосновательном обогащении (см.: Генкин Д.М. Право собственности в СССР. М., 1967. С. 190; Он же. Недействительность сделок, совершенных с целью, противной закону // Ученые записки ВИЮН. 1947. Вып. 5. С. 52; Ем В.С. Обязательства из неосновательного обогащения // Законодательство. 1999. N 7. С. 19; Магаляс Е.А. Соотношение требований из неосновательного обогащения с требованиями об истребовании имущества из чужого незаконного владения и возмещении вреда в гражданском праве // Законодательство. 2002. N 5. С. 83). Заметим, что никаких оснований для подобных категорических утверждений действующий закон не содержит, а судебная практика отнюдь не исключает такой возможности.

 

В-четвертых, следует согласиться с Ю.К. Толстым в том, что при удовлетворении кондикционного иска ответчика лишают прав на принадлежащее ему имущество, а при виндикации у него изымается индивидуально-определенная вещь, которая в состав его имущества просто не входит <278>. И это верно: ведь при удовлетворении виндикационного иска ответчиком должен являться незаконный владелец!

———————————

<278> См.: Толстой Ю.К. Обязательства из неосновательного приобретения или сбережения имущества // Вестник ЛГУ. 1973. N 5. С. 137; Он же. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР. Л., 1955. С. 105.

 

В-пятых, при предъявлении виндикационного иска субъектом активной легитимации является собственник либо иной титульный владелец, а при кондикции истец может вовсе не отвечать названным требованиям.

Кстати, этим положением еще раз подтверждается правомерность тезиса о том, что нормы о кондикции во многом оказываются способными дополнить, а не заменить правила о виндикации. К примеру, собственник индивидуально-определенной вещи не может подтвердить свое право в рамках гражданского судопроизводства (к примеру, вследствие пожара, в котором погибли правоустанавливающие документы). В этих условиях виндикация невозможна, ибо истец не способен обосновать свои права на спорную вещь, но это автоматически еще не означает и того, что собственник лишается возможности истребовать ее по правилам об обязательствах из неосновательного обогащения.

Подобные примеры знакомы и германской цивилистике. Так, приобретатель украденной вещи не может стать ее собственником в силу закона — § 935 BGB, но и сам собственник не знает о личности этого приобретателя, а потому не может истребовать вещь виндикационным иском. Данная ситуация не урегулирована законом, а правовое положение такого имущества, равно как статус собственника и приобретателя, вызывает неясность, требующую скорейшего разрешения в интересах оборота. Текущая судебная практика Германии (RGZ 106, 44; 115, 31, 34; BGHZ 29, 157; BGH NJW 1960, 860; 1968, 1326) нашла выход: собственник считается вправе взыскать полученную покупную стоимость своей вещи от ее неуправомоченного отчуждателя при условии выдачи неуправомоченному отчуждателю согласия на отчуждение вещи в порядке § 185 BGB, вследствие чего право собственности у собственника прекращается и возникает у приобретателя при условии, что в момент совершения действий собственником во исполнение предписаний § 185 BGB вещь сохранилась в натуре <279>. Последнее условие весьма обоснованно: ведь согласно позиции текущей судебной практики данный механизм не столько расширяет инструментарий защиты интересов собственника, сколько служит устранению неопределенности в правовом положении вещи (BGHZ 52, 39, 44).

———————————

<279> См.: Larenz K. Lehrbuch des Schuldrechts. Berlin, 1987. Bd. II. S. 393.

 

В-шестых, у виндикационного и кондикционного исков различная направленность: первый возвращает индивидуально-определенную вещь во владение собственника, восстанавливая его субъективное право, второй — восполняет имущественную сферу лица, пострадавшего от произошедшего неосновательного обогащения.

В-седьмых, фактическим основанием предъявления виндикационного иска во всех случаях является незаконность владения ответчиком вещью, принадлежащей истцу, чаще всего связанная с совершением гражданского правонарушения, в то время как наличие факта правонарушения не всегда возможно утверждать в отношении кондикционного иска.

Германской судебной практике известны случаи, когда иск о взыскании неосновательного обогащения был предъявлен авиакомпанией к безбилетному пассажиру, в своих возражениях против иска сославшегося на то, что в салоне самолета и в его отсутствии были бы свободные места. Иск был судом удовлетворен в связи с неэквивалентностью отношений по воздушной перевозке, намерением пассажира уклониться от уплаты стоимости за авиабилет при пользовании услугой авиаперевозчика. Другой случай имел место в случае с кондитером, умудрявшимся из вверенных ему работодателем продуктов изготавливать большее количество хлеба и пирожных, которые реализовывались кондитером, но уже в своем личном интересе. Суд встал на защиту работодателя — владельца кондитерской по сходным с первым случаям основаниям. Очевидно, что речь идет о пресечении недозволенных действий, совершенных в ущерб и за счет правомочного лица, но не о правонарушении в его классическом понимании.

В цивилистической доктрине нередко выделяют и другие критерии различия виндикационного и кондикционного требования, которые, как представляется, не всегда являются бесспорными.

Считается, что в отличие от виндикации кондикция абсолютно безразлична к добросовестности субъекта <280>. В первую очередь стоит обратить внимание на то, что это положение не является универсальным и применимым ко всем правовым системам стран континентальной Европы в равной степени. В гражданском праве Германии наблюдается прямо противоположная ситуация: если добросовестный владелец произвел отчуждение вещи, то он сохраняет доход от сделки, становясь недосягаемым для требований, вытекающих из неосновательного обогащения, вне зависимости от того, приобрел ли право собственности его контрагент <281>. Не менее спорно значение этого утверждения и в современном российском гражданском праве. Так, существенную трудность представляет квалификация иска о возврате сохранившегося имущества гражданину, признанному умершим, но явившемуся либо обнаружившему свое местопребывание в настоящее время (ст. 46 ГК РФ). В теории гражданского права прослеживаются последовательные попытки отнесения данных требований к числу виндикационных притязаний <282>. Думается, что такое понимание не является однозначно бесспорным. В названной статье прямо говорится о том, что при невозможности возврата имущества в натуре возмещается его стоимость, а это недопустимо при удовлетворении виндикационного иска. Кроме того, по своим правовым последствиям объявление гражданина умершим вполне может быть приравнено к естественной биологической смерти: на основании решения суда в книге записей актов гражданского состояния делается соответствующая запись, открывается наследство. С этой точки зрения весьма затруднительно говорить о незаконном владении таким имуществом, в то время как присутствие данной характеристики является необходимой предпосылкой для удовлетворения виндикационного иска. В данной связи уместно заметить, что в пользу этого вывода говорят авторитетные источники российской цивилистической мысли. В частности, по мнению В.С. Полянского, при полной уверенности в том, что исчезнувший мертв и его появление вновь невероятно, обладание его имуществом превращается в собственность <283>.

———————————

<280> См.: Ем В.С. Там же.

<281> Настоящий подход разделяется судебной практикой. См.: Baur F. Lehrbuch des Sachenrechts. — Berlin, 1966. S. 87.

 

Примечание.

Комментарий к Гражданскому кодексу Российской Федерации, части первой (постатейный) (под ред. О.Н. Садикова) включен в информационный банк согласно публикации — КОНТРАКТ, ИНФРА-М, 2005 (3-е издание, исправленное, переработанное и дополненное).

 

<282> См.: Черепахин Б.Б. Добросовестное приобретение права собственности от неуправомоченного отчуждателя. С. 381; Постатейный комментарий к части первой ГК РФ / Под ред. О.Н. Садикова. М., 1999. С. 111.

<283> См.: Полянский В.С. Безвестное отсутствие и имущественные его последствия. М., 1912. С. 5.

Содержание

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code