1.4. Притязание, виндикационное и негаторное правоотношение: понятие и значение (Часть 2)

Неверно говорить об особых, взаимных обязательствах субъектов виндикационного правоотношения и их относительной связи, поскольку у правонарушителя, совершившего неправомерное действие, существует обязанность вернуть чужую вещь, а у управомоченного лица есть правомочие потребовать соответствующих действий. Управомоченное лицо и правонарушитель не связаны каким-либо особенным правоотношением, возникновение которого могло бы повлечь возникновение взаимных прав и обязательств его участников. В центре внимания оказывается нарушенное субъективное гражданское право и обязанность правонарушителя вернуть вещь либо прекратить свое влияние на нее. Появление субъекта обязанности свидетельствует лишь об этапах развития субъективного права, его динамической природе, стадиях субъективации. Правонарушение видится критическим этапом развития субъективного права, требующим предельной конкретизации субъекта обязанности, но никак не возникновения виндикационного и негаторного правоотношения. Германские цивилисты обращали внимание на эту особенность, отмечая, что obligatio не тождественен обязательству в современном понимании данной терминологии, поскольку в таком случае совершенно непонятно, почему по-немецки нельзя говорить об обязательстве владельца на выдачу вещи против требования собственника <233>.

———————————

<233> См.: Pfueger H.H. Ueber das Wesen der Dinglichkeit // AcP. 1892. Bd. 79. S. 410.

 

Надо полагать, что корни появления «теории» виндикационного правоотношения следует искать в широко распространенной ныне идеологии охранительных правоотношений как более общего понятия гражданского права.

Обнаруживается и иной подход, согласно которому вследствие нарушения вещного права охранительного правоотношения не возникает, юридическая же природа правоотношения, существовавшего до правонарушения, подвергается изменениям. Ю.Г. Басин утверждал, что при нарушении вещного права возникают обязательственные отношения, направленные на устранение нарушений <234>. Правонарушение не изменяет состояния права в пределах данного юридического отношения, а изменяет само правоотношение: из абсолютного оно превращается в относительное, происходит изменение в его субъектном составе, содержании, объекте <235>. По утверждению А.Г. Певзнера из нарушения абсолютного правомочия возникает притязание об устранении последствий допущенного нарушения <236>, а возникающее из нарушения абсолютного правомочия правоотношение является уже относительным <237>. Налицо удивительное взаимное превращение абсолютных и относительных правоотношений друг в друга, сопровождаемое конфигурацией структуры самого субъективного права, которое классифицируется как охранительное.

———————————

<234> См.: Басин Ю.Г. Проблемы советского жилищного права: дис. … докт. юрид. наук. Л., 1963. С. 345.

<235> Там же. С. 370.

<236> См.: Певзнер А.Г. Понятие и виды субъективных гражданских прав. С. 218.

<237> Там же.

 

Однако гражданское право не химия, где происходят цепочки превращения элементов посредством химических реакций, которые не всегда напрямую зависят от действий субъекта, вещное право не может превратиться в обязательственное, а абсолютное — в относительное в результате противоправных действий третьего лица.

Высказанные точки зрения не дают никакой информации об основаниях возникновения «виндикационного правоотношения». Что следует считать таковым: факт утраты собственником вещи? Но тогда, если личность правонарушителя неизвестна, кто будет должником в этом обязательстве до того момента, когда личность нарушителя станет известной? И неужели в этом случае само обязательство возникает просто из факта правонарушения вне зависимости от действий управомоченного лица? Именно к последнему выводу приводит ознакомление с современными исследованиями по гражданскому праву. В частности, Е.Я. Мотовиловкер определяет возникновение охранительного правоотношения непосредственно самой конфликтной ситуацией <238>, а В.К. Бабаев — реакцией государства и общества на неправомерное поведение <239>. Однако, если речь идет о правоотношениях в сфере частного права, почему игнорируется воля и направленные ею действия самого потерпевшего? Очевидно, что без обращения в суд с иском о защите нарушенных прав искомых исследователями виндикационных и негаторных правоотношений просто не возникнет.

———————————

<238> См.: Мотовиловкер Я.М. Указ. соч. С. 55.

<239> Цит. по: Новоселова А.А., Подшивалов Т.П. Указ. соч. С. 29.

 

В Новое и Новейшее время виндикация исторически понималась в контексте иска невладеющего собственника к владеющему несобственнику. Следовательно, отношения, связанные с виндикацией вещи, мыслимы как отношения истца и ответчика по поводу принятого к производству виндикационного иска в рамках гражданского или арбитражного процесса. Но едва ли при этом отношения собственника, утратившего владение, и правонарушителя могут пониматься в контексте понятия самостоятельного гражданского правоотношения, тем более в рамках обязательственного права. Утрата фактического владения вещью собственником не влечет за собой прекращения правомочия владения в составе субъективного гражданского права. Собственник вещи остался собственником, а нарушитель его владения, учинив хищение, никаких прав на вещь не приобрел. В результате противоправного отнятия вещи у собственника не возникает нового самостоятельного права требования к ее возврату от незаконного владельца. Таковое следует из уже существовавшего на момент совершения противоправных действий права собственности. Назначение виндикации видится в восстановлении собственника в реальном владении вещью. Виндикация (виндикационный иск) — это способ исковой защиты нарушенного права собственности, а не самостоятельное гражданское правоотношение.

Конструкция и противопоставление регулятивных и охранительных правоотношений также не оправдывает существования виндикационного правоотношения как охранительного. В литературе отмечается, что охранительные правоотношения «выступают необходимым условием проведения в действие правовых средств защиты субъективных прав», что «без них не могут быть реализованы многие охранительные нормы», что «субъектами охранительного правоотношения должен быть правоохранительный орган и лицо, совершившее противоправное действие» или же, что «охранительные правоотношения призваны опосредовать деятельность государства по обеспечению функционирования правового механизма и социальной структуры» <240>. Указывается, что в основе охранительного правоотношения «всегда лежит идея восстановления субъективного права» <241>. Если цель охранительного правоотношения состоит в обеспечении защиты гражданского права, то возникает вопрос о значении охранительного правоотношения как автономной юридической конструкции. Возникают сомнения относительно допустимости характеристики охранительного правоотношения, т.е. юридической связи управомоченного лица и правонарушителя, признаками равенства, автономии воли и имущественной самостоятельности его участников, поскольку в таком случае правонарушитель и потерпевшее управомоченное лицо рассматриваются как формально равноправные субъекты гражданского права, в отношении которых презюмируется добросовестное осуществление субъективных гражданских прав.

———————————

<240> См.: Протасов В.Н. Основы общеправовой процессуальной теории М., 1991. С. 71.

<241> Кархалев Д.Н. Охранительное гражданское правоотношение. С. 9.

 

В части определения субъектов охранительного правоотношения изложенный подход устраняет личность собственника как виндиканта из круга субъектов правоотношения, которое предлагается цитируемыми авторами называть виндикационным. Складывается нетипичная для гражданского права ситуация, когда участниками правоотношения являются правонарушитель и юрисдикционный орган власти, что более характерно для публично-правовых, но не гражданских правоотношений.

Своеобразен подход Д.О. Тузова, высказавшего мнение, что виндикационное правоотношение, «возникая лишь в момент нарушения права, противостоит обязанности строго определенного субъекта — незаконного владельца. Это правоотношение обладает всеми признаками обязательства: оно относительно, поскольку в каждый конкретный момент истребуемая вещь может находиться только у одного обязанного лица, а не у «всех и каждого»; в его содержании на первый план выступает обязанность незаконного владельца совершить положительное действие — выдать вещь, а интерес лица управомоченного не может быть удовлетворен его собственными действиями; ему предоставлено лишь право требовать выдачи вещи. В рамках виндикационного правоотношения реализуется охранительное право требования — притязание, а любое притязание, как известно, может быть только относительным» <242>.

———————————

<242> См.: Тузов Д.О. Теория недействительных сделок: опыт российского права в контексте европейской правовой традиции. М., 2007. С. 464.

 

Позиция Д.О. Тузова вызывает недоумение и ряд возражений. Представляется, что учиненное правонарушение, повлекшее лишение фактического владения собственника, порождает лишь гипотетическую и всецело зависящую от собственника возможность предъявления иска заинтересованным лицом, но не возникновение самостоятельного правоотношения на основе голого факта совершения противоправного действия. Автор не раскрывает соотношения виндикационного правоотношения и правоотношения собственности (как и любого другого вещного правоотношения), особенностей их одновременного существования. Указывая, что виндикационному правоотношению противостоит обязанность строго определенного субъекта, цитируемый автор сливает воедино совершенно различные категории: права и правоотношения. Получается, что в виндикационном правоотношении участвует лишь виндикант, и это правоотношение противостоит юридической обязанности строго определенного субъекта, которая существует автономно от самого правоотношения! В чем смысл подобных теоретических нагромождений и где их теоретическое обоснование? Да и откуда следует, что притязание непременно должно являться относительным, разве не существует вещных притязаний, которые до правонарушения претендуют на абсолютный характер? Остается неясным, что вкладывает Д.О. Тузов в понятие притязания. Очевидно, что эти выводы должны опираться на серьезный анализ догматических источников, посвященных проблемам возможности существования субъективного права вне правоотношения, о соотношении понятий обязательственных и относительных прав с приложением необходимой аргументации подробнейшего и обстоятельного обоснования такого явления, как «виндикационное правоотношение». К сожалению, в цитируемой работе автора этого обнаружить не удалось. При этом автор четко не определяет, какими нормами права должно регулироваться виндикационное правоотношение (материальными или процессуальными; допустимо ли применение общих норм об обязательствах, коль скоро виндикационное правоотношение представляется цитируемому автору обязательством). Как представляется, поставленные вопросы имеют большое не только теоретическое, но и практическое значение. Отождествление «виндикационного правоотношения» с обязательством влечет за собой целый ряд гражданско-правовых последствий, неразрывно связанных с «жизнью» обязательства в гражданском праве. Получается, что нет никаких препятствий для применения без ограничения положений о перемене лиц в обязательстве, обеспечении исполнения обязательств, норм о прекращении обязательств к отношениям по виндикации вещи! Как следует, к примеру, понимать надлежащее исполнение обязательств по виндикации? Что происходит с «виндикационным правоотношением» в случае гибели или повреждения индивидуально-определенной вещи — объекта права собственности? Можно ли прекратить обязательство по виндикации новацией или отступным и как это отразится на нарушенном праве собственности? Ответы на эти вопросы должны предшествовать отнесению виндикации к числу обязательств. Впрочем, по нашему мнению, рассмотрение отношений по виндикации в контексте понятия обязательства недопустимо.

Однако и в германской литературе можно встретить мнения, что «в принципе обязательственно-правовые нормы применимы ко всем вещным притязаниям, пока им не противостоит вещная природа притязаний» <243>, что «ничего не мешает тому, чтобы следовать основным мыслям, касающимся обязательственного права, во всей правовой сфере, если только идея сопоставления является той же самой» <244>. Не малые осложнения вносят мотивы к BGB, которые во многом способствовали слиянию воедино понятий «обязательство» и «гражданско-правовая обязанность». Отношения по возврату чужой вещи при виндикации получили следующую характеристику — «это обязанность исполнения обязательства, которая подлежит обладателю или владельцу по отношению к собственнику как таковому» <245>. Данная формулировка встретила серьезные опасения в литературе, связанные с отсутствием граней между вещными и обязательственными правами. В отчаянии Г. Рюмелин заключил, что «не находится определения обязательству», — в контексте господствующего учения, — «под которое не могло бы быть подведено вещное притязание» <246>.

———————————

<243> См.: Mager H. Besonderheiten des dinglichen Anspruchs // AcP. 1993. H. 1. S. 81.

<244> См.: Schmelzeisen G.K. Die Relativitaet des Besitzbegriffs // AcP. 1932. Bd. 136. S. 157.

<245> Motive zu dem Entwurfe eines buergerlichen Gesetzbuches fuer das Deutsche Reich, 1888. Bd. III. S. 398.

<246> См.: Ruemelin G. Obligation und Haftung // AcP. 1885. Bd. 68. S. 194.

 

Однако, как представляется, понятия притязания, обязательства, гражданско-правовой обязанности представляют собой разнородный инструментарий гражданского права. Полагаем, что в русском и немецком юридическом диалекте понятия «обязанность» (Verpfichtung) и «обязательство» (Verbindlichkeit) существенно различаются с точки зрения смысла и значения. В римском праве понятие «obligatio» также не является универсальным, объединяющим в себе специфику не только обязательств, но и обязанностей, а претендует на вполне конкретную область своего применения.

Теоретическое обоснование виндикационных и негаторных правоотношений и обязательств оставляет за собой неполноту понимания функциональной нагрузки, падающей в данном случае на понятия правоотношения и обязательства. Зачем они тут? Не объясняется и сущностных причин, которые бы не позволяли охарактеризовать сложившееся правовое положение как состояние субъективного права в период правонарушения.

В цитируемой работе Д.О. Тузов не дает определения охранительного правоотношения, но по тексту своей работы отмечает его некоторые признаки. Так, по мнению цитируемого автора, их возникновение является реакцией правопорядка на безосновательные изменения в имущественной сфере <247>; в рамках охранительных правоотношений реализуются меры защиты или меры ответственности <248>. Попробуем разобраться, есть ли что-нибудь общее у «виндикационного правоотношения» с выявленными признаками. Положительный ответ на этот вопрос не следует с должной очевидностью. Так, виндикационный иск предъявляется только собственником и только по его воле, правопорядок не имеет возможности принудить собственника к заявлению виндикационного иска и к ведению судебного процесса по нему. По этим причинам виндикационный иск — это последствие действий собственника по реализации права на судебную защиту, но никак не произвольная реакция правопорядка. Вывод о необходимости охранительного правоотношения как оболочки, вне которой собственник не способен реализовать свое право на защиту бездоказателен и не очевиден. Возврат вещи при удовлетворении виндикационного иска не является мерой гражданско-правовой ответственности в чистом виде, поскольку не влечет за собой во всех случаях дополнительных неблагоприятных последствий имущественного характера для правонарушителя.

———————————

<247> См.: Тузов Д.О. Указ. соч. С. 429.

<248> Там же. С. 387.

 

В данной связи своеобразен и показателен опыт современного гражданского права Германии. В комментариях к BGB иногда указывается, что применение общих положений обязательственного права к притязаниям собственника об истребовании имущества не исключается. Это обосновывается тем, что ч. 2 § 990 BGB содержит ссылку на §§ 280, 286 BGB <249>. С нашей точки зрения, этот подход нуждается в уточнении и не может пониматься в универсальном смысле. В первую очередь необходимо учесть, что ч. 2 § 990 BGB говорит о том, что более строгая ответственность недобросовестного владельца, наступающая вследствие просрочки, не затрагивается. По сути, речь идет об усилении ответственности недобросовестного владельца при помощи субсидиарного применения норм обязательственного права в строго определенном объеме и в конкретных случаях. Во-вторых, положения ч. 2 § 990 BGB не содержат прямой отсылки к §§ 280, 286 BGB. В любом случае никому не приходило в голову говорить о виндикационном правоотношении, которое вдобавок ко всему оказывается еще и относительным и обязательственным!

———————————

<249> Dauner B., Heidel T., Ring G. Nomos Kommentar zum BGB. Bd. 3. Sachenrecht. Koeln — Bonn — Freiberg, 2008. S. 685.

 

Модели виндикационных и негаторных правоотношений не имеют непосредственной опоры на источники и доктрину гражданского права. Действительно, Ф.К.ф. Савиньи заключил, что «нарушение наших прав представляется только мыслимым как деятельность определенного нарушителя права, с которым мы вступаем в результате этого в собственные, новые правоотношения» <250>, и отметил, что все иски имеют общую с обязательствами природу <251>. Возможно, что последнее суждение позволило рассуждать об особой конструкции в гражданском праве — obligationibus et actionibus. К.Ф. Синтесис указывал, что в результате учиненного правонарушения наряду с правовыми отношениями, которые кажутся нарушенными, возникают особые, т.е. личные отношения в результате нарушения, обязательственные нарушения с оппонентом <252>. Однако, как можно понять, никто из авторов-пандектистов прямо ничего не говорил о концепции особых виндикационных и негаторных правоотношений в качестве абсолютных или относительных. В современной германской литературе указывается, что требования вещного характера не являются самостоятельными правами, а неразрывно связаны с вещным правом, представляя своего рода вещно-правовой щит, без которого вещное право было бы подвержено любым вмешательствам третьих лиц при отсутствии всякой защиты <253>.

———————————

<250> Savigny F.C. System des heutigen Rechts. Berlin, 1841. Bd. 5. S. 5.

<251> Ibid. S. 4, 17.

<252> См.: Sintenis C.F.F. Das practische gemeine Civilrecht. Leipzig, 1844. Bd. 1. § 29.

<253> Schellhammer K. Sachenrecht nach Anspruchsgrundlagen. Heidelberg, 2009. S. 8.

 

Вместе с тем развернутое обоснование относительных правоотношений, возникающих в случае нарушения абсолютного права, представлено венгерской доктриной гражданского права. Указывается, что при нарушении абсолютных правоотношений они превращаются в относительные, но вновь возникшие относительные приобретают абсолютные правомочия <254>. Но далее указывается, что в случае нарушения вещного права оно переходит в вещные притязания, которые уже являются относительными, если и они нарушаются, то они переходят в претензии по возмещению вреда <255>. При этом венгерские цивилисты особо отмечают, что в случае нарушения права собственности речь идет об особом правоотношении по поводу «возможности подачи иска» <256>. Как видно, речь не идет о законченной юридической конструкции виндикационного или негаторного правоотношения.

———————————

<254> Op. cit. P. 10.

<255> Ibid. P. 43.

<256> Ibid. P. 37.

 

В российском праве вопросы взаимосвязи охранительных и регулятивных правоотношений излагаются несколько по-другому. В частности, указывается, что «вещное право не прекращается в связи с нарушением, а продолжает существовать, но уже параллельно с охранительным относительным правоотношением, возникшим между обладателем вещного права и его нарушителем» <257>.

———————————

<257> См.: Новоселова А.А., Подшивалов Т.П. Указ. соч. С. 36.

 

По нашему мнению, возможность существования конструкции «виндикационного правоотношения» в теории гражданского права представляется дискуссионной, во многом искусственной и лишенной самостоятельного значения. Этому способствует отсутствие четкого разграничения понятий «субъективное право», «притязание» и «правоотношение». Соответственно, вопрос об абсолютном или относительном характере последнего видится надуманным.

На основании изложенного можно прийти к следующим выводам:

  1. Выделение и противопоставление регулятивных и охранительных субъективных прав в гражданском праве безосновательно, поскольку охранительная функция немыслима в отрыве и при отсутствии регулятивной. Гражданско-правовая охрана субъективного права является особым видом правового регулирования.
  2. Отсутствуют весомые юридические основания для причисления притязания к какому-либо из известных видов или отдельной разновидности субъективных гражданских прав, поскольку притязание выражает собой только требование управомоченной стороны в любом гражданском правоотношении.
  3. Конструкция «виндикационного правоотношения» является надуманной и бессмысленной в гражданском праве, поскольку незаконного владельца и собственника, утратившего владение вещью, не соединяют связанные гражданские права и обязанности, образующие в своей совокупности модель взаимоотношения равноправных, действующих в своем интересе и власти субъектов гражданского права.

Требование собственника о возврате принадлежащей ему вещи по виндикационному иску порождает безусловную обязанность незаконного владельца к ее возврату, компенсации полученных доходов от вещи, что предопределено режимом законности и правопорядка, принципиально не допускающими противоправное поведение, правонарушения, безосновательное обогащение одного лица за счет другого.

Содержание

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code