1.4. Притязание, виндикационное и негаторное правоотношение: понятие и значение

Притязание как относительное субъективное право.

Притязание, т.е. особое правовое состояние, в котором одно лицо считается вправе требовать чего-либо от другого <211>, в отличие от права на вещный иск, существует до правонарушения. К примеру, по сложившимся в юридической науке представлениям требования собственника как управомоченной стороны абсолютного вещного права сводятся к притязанию, обращенному к широкому, потенциально обязанному кругу лиц — contra omnes. При таком понимании абсолютно не важен количественный состав обязанных лиц в вещном правоотношении: будь то любые третьи лица (В.К. Райхер); лица, имеющие непосредственное соприкосновение с собственником (Н.Г. Александров) или прилагающие труд к объекту вещного права (С.И. Аскназий), либо и вовсе весь людской субстрат, подчиненный данному правопорядку (О.С. Иоффе). Важно, что из этого контингента не выделяется никакое особенное лицо, которое бы находилось в отличном от других положении, ибо на всех них без исключения распространяется пассивная обязанность воздержания от любого вмешательства в осуществлении вещного права. В данной связи выдающиеся представители германской цивилистики отмечали, что выраженное в норме права абстрактное притязание — Anspruch — еще не составляет конкретного правоотношения собственника с третьими лицами, а только подразумевает охранительное требование <212> как следствие вещного права. Как может быть понято, притязание должно действовать постоянно по мере существования самого субъективного гражданского права.

———————————

<211> См.: Виндшейд Б. Учебник пандектного права. М., 1874. Т. 1. С. 86. Нельзя не отметить абстрактность данного определения, которая видится нам очевидной. В таком случае притязание применимо практически ко всем субъективным гражданским правам, в том числе и к вещным и обязательственным, а значит, притязание уже не может претендовать на особое место и значение в структуре субъективных прав определенного вида.

<212> См.: Savigny F.C. System des heutigen roemischen Recht. Berlin, 1841. S. 5; Hellwig K. Anspruch und Klagerecht. Jenna, 1900. S. 6; Windscheid B Die action roemischen Zivilrecht von Standpunkte des heutigen Recht. Berlin, 1856. S. 19; Zitelmann E. Das Gesetzbuch: Allgemeiner Teil. Leipzig, 1900. S. 23; Westermann H. Sachenrecht. Heidelberg, 1998. S. 2.

 

Осмысление этого положения, с одной стороны, позволяет нам утверждать то, что свести внутреннюю сущность вещного права исключительно к господству лица над вещью не представляется возможным. В противном случае получается, что рассматриваемое явление выходит из сферы общественных отношений, переставая при этом быть правом. С другой стороны, речь может идти о превентивном действии нормы закона относительно вмешательства третьих лиц в осуществление вещных прав. Учитывая эти особенности структуры вещного права, представители современной германской цивилистической школы делают вывод о невозможности существования унифицированного понятия притязания в отношении вещных и обязательственных прав <213>. Глубинной причиной появления теории притязания в вещном праве, по всей видимости, явилась осознанная попытка недопущения смешения вещного права с абсолютным при непременном сохранении абсолютности как одной из формальных, но не содержательных характеристик вещного права.

———————————

<213> См.: Henckel W. Vorbeugender Rechtsschutz im Zivilrecht // AcP. 1974. Bd. 174. S. 141; Westermann H. Sachenrecht. Heidelberg, 1998. S. 2.

 

Иное объяснение теории притязания создает особые дополнительные сложности. Получается, что помимо вещных и обязательственных прав и исков существуют некие промежуточные формы. Для Г. Вилинга теория притязания создает гермафродитов в вещном праве — Eigenartige Zwitter des sogenannten dingliche Anspruch <214>. Думается, это связано с тем, что Г. Вилинг вслед за К. Козаком допускает существование вещного притязания лишь после нарушения права, понимая под ним само вещное право в состоянии войны — Dingliche Recht im Kriegszustande <215>. Такой вывод приводит к логическому тупику в суждении, поскольку получается, что притязание всегда действует в отношении определенного лица, напоминая связь участников обязательственного правоотношения, но одновременно в таком теоретическом понятии делается акцент на «нерастворимый вещно-правовой остаток». Последовательный ход рассуждений в этом направлении уже заставил ученых предполагать в структуре вещного притязания contradictio in adjecto <216>.

———————————

<214> См.: Wieling H.J. Sachenrecht. Berlin, 2006. S. 16.

<215> Cosack K., Mitteis H. Lehrbuch des Buergerlichen Rechts. Jena, 1922. Bd. II. S. 2.

<216> Dulckeit G. Die Verdinglichung obligatorischer Rechte. Tuebingen, 1951. S. 8.

 

Тем не менее высказанные нами предположения относительно функционального назначения никак не снимают остроты вопросов, связанных с распространением теории притязания не только на абсолютные, но и на относительные права. Действительно, с чем связана исключительная принадлежность притязания одному из видов абсолютных прав, в частности вещному праву, и почему иные субъективные права не могут рассчитывать на использование особой конструкции притязания, и в чем видится отличительное значение последней для относительных прав в сравнении с правами абсолютными? Каково, в конце концов, соотношение права на иск, вещного права и притязания? Нам не удалось встретить обстоятельных ответов на эти вопросы в теории континентального гражданского права. Скорее, наоборот, сами ученые задаются риторическим вопросом: нужно ли нам понятие «притязание» и его теоретическое осмысление в догматике гражданского права? <217>

———————————

<217> См.: Okuda M. Ueber den Anspruchsbegriff im deutschen BGB // AcP. 1964. Bd. 164. H. 5/6. S. 547.

 

Необходимо отметить и попытки современных цивилистов квалифицировать притязание как особое субъективное право, в котором предлагается усматривать относительную природу. Возникает вопрос: чем объясняется постулат о том, что притязание является субъективным гражданским правом, которое в дополнение к этому относится к числу относительных? Нельзя не отметить, что в этом случае притязание позиционируется как самостоятельное субъективное право, пусть и особого рода. Этот вопрос остается открытым. Полагаем, что отсутствуют основания для признания притязания субъективным гражданским правом даже sui generis, в связи с чем вопрос о его правовой природе и классификации как абсолютного или относительного отходит на второй план. Впрочем, в современной юридической литературе предприняты серьезные теоретические попытки идентификации притязания как особого субъективного гражданского права. Л. Райзер высказал идею, что субъективные гражданские права делятся по функциональному признаку на две большие группы. К первой относятся субъективные гражданские права, которые структурируют систему гражданского права (вещные, обязательственные, наследственные, исключительные и др.), ко второй — вторичные права, которые служат защите и осуществлению прав первичных. То есть первичные права предоставляют управомоченному лицу определенное материально-правовое положение (статус), а вторичные являются правами лишь с точки зрения строго инструментально-технической, представляя собой юридические технологии <218>. Осталось неясным, чем объясняется потребность субъективных прав первой группы в субъективных правах второй группы и почему для защиты субъективных прав первой группы так необходимы субъективные права второй. Наконец, непонятно, обоснованно ли применительно к первой и второй группе прав говорить о действии единой конструкции субъективного гражданского права, его однородном понятии и структуре.

———————————

<218> См.: Raiser L. Der Stand der Lehre vom subjektiven Recht im Deutschen Zivilrecht // JZ. 1961. S. 466.

 

Представляется более предпочтительной точка зрения Б. Рейфельда о том, что притязание предоставляет лишь полномочие управомоченному лицу в случае правонарушения обратиться в судебные органы с требованием о защите своих прав и не является при этом особым субъективным гражданским правом <219>. Невозможно не отметить и иные точки зрения на природу притязания, осмысление которых, как представляется, не приводит к выводам о единственно правильной возможности квалификации притязания как особого субъективного гражданского права. Й. Эссер понимает притязание в сугубо процессуальном смысле как нечто самодостаточное лишь в судебном процессе <220>.

———————————

<219> См.: Rehfeldt B. in die Rechtswissenschaft. Berlin, 1962. S. 61.

<220> См.: Esser J. in die Grundbegriffe des Rechts und Staates: eine in die Rechtswissenschaft und in die Rechtsphilosophie. Wien, 1949. S. 159.

 

Полагаем, что отражение теории притязания в учении о субъективном гражданском праве порождает дополнительные сложности, но уже практического значения. Так, отдельными авторами было признано, что притязание есть право, существующее наряду с вещным правом <221>. Логика авторов такого понимания притязания состоит в том, что при отказе удовлетворить требование собственника о нечинении ему препятствий в осуществлении права притязание превращается в иск о защите собственности (Eigentumsklage). Содержание вещного права и права на притязание понимается здесь различно: вещное право сводится к понятию господства лица над вещью, а притязание состоит в требовании не становиться в противоречие с волей управомоченного субъекта, что порождает всеобщую пассивную обязанность третьих лиц. Понимание автономного существования вещного права и права на притязания чревато тем, что вещное право и право на притязание оказываются независимыми. Притязание отрывается от права, во имя которого оно существует, а само право как будто может обойтись и без него. Но в чем тогда смысл притязания? Возведение притязания в ранг права может трактоваться как неспособность самого права реагировать на правонарушение. Получается, что вместо права реагирует притязание. Однако помимо теоретических нагромождений данная точка зрения имеет еще одно крайне негативное последствие в виде признания возможности субъективного гражданского права без защиты. Неясна также связь вещного права и притязания. Почему в такой ситуации считается нарушенным именно субъективное вещное право, а не притязание? Чем объясняется действие притязания при нарушении вещного права, а не самого вещного права, которое оказалось нарушенным? Как соотносятся содержание и субъектный состав и объекты вещного права и права притязания? Ответы на эти вопросы не получены, в связи с чем автор считает возможным остановиться на изложенной и аргументированной им точки зрения об особом значении понятия притязания для германского правопорядка, связанного с историко-социальными особенностями его развития, ограничившись утилитарным пониманием притязания.

———————————

<221> Windscheid B., Kipp T. Lehrbuch der Pandektenrechts. Frankfurt, 1906. Bd. 1. S. 188.

 

Закрепление в источниках права возможности существования субъективного гражданского права, и в частности вещного права, не исчерпывает весь процесс его развития. Как известно, субъективное право только тогда получает действительную ценность, когда оно реализуется в конкретных социальных отношениях. Иными словами, речь идет о том, что контуры юридически значимых возможностей управомоченного субъекта должны быть определены на законодательном уровне относительно тех или иных жизненных ситуаций. Иными словами, правопорядок закрепляет в норме закона должный, желаемый порядок существования и развития общественных отношений. Предполагается, что общие предписания («программы»), заложенные в правовых нормах, получат адекватное выражение в реально существующих социальных отношениях. Когда подобного тождества фактического и юридического положения в распределении материальных благ не наблюдается, имеет смысл ставить вопрос о нарушении права.

Вследствие наступления этого нежелательного юридического факта между особыми субъектами — правонарушителем и потерпевшим — устанавливается особое правовое отношение: каждый из них наделяется комплексом гражданских прав и обязанностей, содержание которого устанавливается нормами материального права, а формы и процедуры реализации — процессуальным законодательством. При этом речь не идет о модернизации или модификации существовавшего до момента правонарушения правоотношения, а о возникновении нового правоотношения, отличающегося и по кругу субъектов и по содержанию. Частным примером сказанного являются случаи, когда в силу действий других лиц создаются препятствия к осуществлению правомочий субъекта вещных прав. Отсюда логически вытекает, что генеральная задача гражданско-правовой защиты в указанной ситуации состоит в обеспечении субъекту права гарантий для свободной реализации возможностей, предоставленных ему субъективным правом.

В российском праве можно встретить утверждения, что виндикационное притязание не находится в непосредственном единстве с правом собственности и не существует как его элемент, а выступает по отношению к нему в качестве самостоятельного субъективного права <222>; притязание является самостоятельным субъективным правом, вытекающим из особого юридического факта — правонарушения <223>. Как правило, данное право классифицируется как относительное. Нельзя не отметить завидное превращение спора о понятии, значении, структуре притязания как особого субъективного права в дискуссию о существовании особых охранительных правоотношений, противопоставляемых регулятивным. Нередко с трудом удается проследить за мыслью авторов, рассматривающих в едином контексте охранительные субъективные права, охранительные правоотношения и притязания.

———————————

<222> См.: Крашенинников Е.А. К теории права на иск. Ярославль, 1995. С. 28.

<223> См.: Мотовиловкер Я.М. Теория регулятивного и охранительного права. Воронеж, 1990. С. 57.

 

Положительное решение обозначенных вопросов, которое не приветствуется автором этих строк, требует, с нашей точки зрения, детального изучения функциональной нагрузки используемых в данной связи конструкций притязания, субъективного гражданского права и правоотношения, обоснования взаимосвязи охранительного субъективного права и охранительного правоотношения, аргументации обособленного значения вводимых конструкций в свете возможности автономного рассмотрения механизма действия гражданско-правовых охранительных мер <224>.

———————————

<224> Ср.: Илларионова Т.И. Механизм действия гражданско-правовых охранительных мер. Свердловск, 1980.

 

Несогласие вызывает тезис современных авторов о том, что «русское понятие «притязание» соотносится с английским словом «caim» <225>. В первую очередь возникают сомнения в происхождении данного термина как творения отечественного правопорядка, во-вторых, в корректности проводимых аналогий с англо-американским правом, традиции развития которого существенно отличаются от континентального, в-третьих, в обоснованности отождествления конструкций иска и притязания <226>.

———————————

<225> См.: Новоселова А.А., Подшивалов Т.П. Указ. соч. С. 21.

<226> Ср.: Там же. С. 22.

 

Виндикационное, негаторное правоотношения как относительные гражданские правоотношения. Возможность включения широкого круга лиц в субъекты активной легитимации по виндикационному иску способствовало постановке перед российским гражданским правом дополнительных проблем. Так, на страницах литературы сегодня можно встретить следующие понятия: «виндикационное правоотношение», «исполнение виндикационного обязательства», «основание возникновения виндикационного обязательства» <227>. Надо сказать, что с такими теоретическими конструкциями не знакомы, насколько нам известно, правопорядки германской ветви континентального права (Германия, Австрия, Швейцария), что говорит о «новизне» предлагаемых авторами теоретических решений. К сожалению, отечественными авторами построение соответствующих конструкций осуществляется крайне непоследовательно, хотя в настоящее время они активно используются в литературе в качестве понятий, значение которых является общепризнанным, не нуждающимся в уточнениях <228>. При этом один автор пишет, что, в отличие от виндикационного правоотношения, управомоченное лицо в негаторном обязательстве не лишено возможности владеть вещью <229>; другой — раскрывает соответствующее понятие следующей дефиницией: «Виндикационное правоотношение (обязательство) — это вызванная нарушением владения юридическая связь между виндикантом и фактическим владельцем, облеченная в абстрактную нормативную модель виндикации и выражающаяся в виндикационном правопритязании и соответствующей ему юридической обязанности, реализуемых посредством оказания правового воздействия на поведение обязанного лица (нарушителя владения) и совершения последним действий по возврату индивидуально-определенной вещи в натуре в пользу виндиканта» <230>. Налицо не только полное и недопустимое смешение вещных и обязательственных правоотношений в аморфную сущность, но и неопределенность с основаниями возникновения и содержанием таковых. Также неясны в данном случае правовые последствия признания виндикации обязательством, не допускают ли цитируемые авторы возможность применения к данным отношениям общих положений об обязательствах?

———————————

 

Примечание.

Статья Д.Н. Кархалева «Виндикационное охранительное правоотношение» включена в информационный банк согласно публикации — «Бюллетень нотариальной практики», 2008, N 6.

 

<227> См.: Кархалев Д.Н. Виндикационное охранительное правоотношение // Юрист. 2008. N 6. С. 8 — 11.

<228> См.: Кулаков В.В. Обязательство и осложнения его структуры в гражданском праве России. М., 2010 // СПС «КонсультантПлюс».

<229> См.: Кархалев Д.Н. Негаторное охранительное правоотношение // Законы России: опыт, анализ, практика. 2008. N 7.

<230> См.: Лоренц Д.В. Виндикация: юридическая природа и проблемы реализации: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Краснодар, 2008. С. 9.

 

Тем не менее в литературе без труда можно встретить утверждения, что «к числу восстановительных правоотношений относится правовая связь, в рамках которой реализуется такая мера защиты как виндикация. Это виндикационное охранительное правоотношение. В юридической литературе по гражданскому праву не обращалось внимание на наличие «самостоятельного виндикационного правоотношения» <231>. Весьма любопытна обосновываемая цитируемым автором связь виндикационного и вещного правоотношений: «Субъективное гражданское право собственности существует в рамках вещного гражданского правоотношения, которое является регулятивным. Как и любое право, право собственности может нарушаться, что влечет применение мер правового воздействия. В этом заключается взаимосвязь виндикационного правоотношения с вещным правоотношением» <232>. Однако в чем в данном случае видится смысл теоретического конструирования особого виндикационного правоотношения и выяснения его структуры, взаимосвязи с вещным правоотношением? Полагаем, что одной из причин такого подхода является постулат о том, что гражданские права и обязанности не могут существовать вне правоотношения. Однако это никак не мешает считать вещное право существующим в рамках гражданского правоотношения, которому свойственны особые методы регулирования. Нарушенное вещное право в зависимости от типа правонарушения порождает гражданско-правовую обязанность вернуть вещь или прекратить на нее воздействие, но никак не какое-либо особенное обязательство.

———————————

<231> Кархалев Д.Н. Охранительное гражданское правоотношение. М., 1999. С. 189.

<232> Там же. С. 191.

Содержание

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code