1.1. Actio in rem и actio in personam в римском и современном праве

Непонятны причины, по которым все многообразие правовых отношений, не связанных непосредственно с личностью, должно быть подчинено предметной области понятия res, которое означает не индивидуально-определенную телесную вещь, а абстрактный объект частноправовых отношений, способный принести имущественную выгоду субъекту права.

С формальной точки зрения понятие «личные отношения» не должно отождествляться с обязательственными отношениями, а, скорее, должно быть истолковано как антипод имущественным. При этом структура личного иска не должна замыкаться требованиями к обязанному лицу, который должен что-либо дать, возместить или сделать, а качественно отличаться от исков имущественного характера. Такой ход рассуждения не основан на источниках (часть IV, 2), но способен поколебать твердость убеждений в обоснованности и корректности употребления понятий «личные отношения» и «вещные иски» в контексте исконно римских традиций.

Небезынтересно в данной связи обратиться к тексту самих источников. В Институциях Гая содержание книги I охарактеризовано как изложение прав личных <36>. По своей структуре I весьма разнородна по содержанию. В частности, в ней встречаются разделы о разделении и источниках права (2 — 8), правовом положении людей, правовой градации категорий населения Рима (9 — 28), семейном праве (условия брака: 58 — 67, 74 — 75, 79; происхождение, правовое положение, права и обязанности детей: 72, 81, 84, 85, 89; усыновление: 98 — 104; субъекты и объекты родительской власти, власти мужа: 108, 109, 135, 137; лица, состоящие в кабале: 116, 117, 138; эмансипация: 132; условия и определение манципации: 119 — 122; опека, попечительство, патронат: 142 — 146, 166, 165, 173, 184, 185, 188, 190; разделение агнатских и когнатских прав: 158, 163). Изложенное даже с формальной точки зрения не позволяет признать тождественными личные и обязательственные правоотношения.

———————————

<36> Институции Гая с объяснительным словарем / Сост. Д. Расснер. С. 55.

 

В литературе можно встретить мнения о взаимосвязи имущественных отношений и области применения actio in rem. Этим обстоятельством принято объяснять отнесение к числу actio in rem требований, природа которых была изначально далека от вещного права: interdictum restitution, actio certae rei и др. <37> Но возможно ли всерьез утверждать, что actio in personam защищают неимущественные права и интересы?

———————————

<37> Ср.: Vangerow K.A. Lehrbuch des Pandekten. Marburg, 1863. Bd. 1. S. 1863; Kaser M. Das Privatrecht. , 1969. Bd. II. S. 90; Schulz F. Classical Roman Law. Oxford, 1951. P. 604; Laband P. Die Klagen: Nach den Rechtsquellen des Mittelalters. , 1869. S. 5 — 7.

 

В современной англо-американской литературе указывается на то, что истец по actio in rem обосновывает заявленные требования ссылкой на имущественное право <38>. Однако на чем основывается в таком случае actio in personam, неужели на неимущественных правах?

———————————

<38> См.: Mousourakis G. The historical and Institutional Context of Roman Law. Burlington, 2005. P. 133.

 

Неопределенность ссылки на личные отношения при характеристике actio in personam уже попадала в поле зрения ученых, которые на этой основе выдвинули предположение о первичном возникновении вещного права и вещного иска в сравнении с обязательственными правами и личными исками. Возникновение обязательственных прав и личных исков относилось ими к более позднему времени и связывалось с появлением денежного обращения <39>. В другом случае появление двух онтологически возможных форм проявления правовых отношений между лицом и вещью, с одной стороны, и между лицами по поводу нее, с другой, рассматривается как предтеча разграничения вещных и обязательственных субъективных гражданских прав, характерное для правоведения с древнейших времен <40>. При этом Г. Дернер признает за actio in personam в современном праве обеспеченную силой правопорядка возможность требовать с должника по обязательству причитающегося кредитору исполнения. То есть actio in personam рассматривается как обеспеченное правопорядком требование кредитора к его должнику.

———————————

<39> См.: Kuntze J.E. Die Obligation und die Singularsuccession des und heutigen Rechtes. Leipzig, S. 22 — 24; Schultze A.S. Privatrecht und Process in ihrer Wechselbeziehung. Freiburg, 1883. Bd. 1. S. 12; 31 — 46.

<40> См.: , Dynamische . Der vertraglicher Rechte und Pflichten, , 1985. S. 13.

 

Позиция Г. Дернера видится дискуссионной, поскольку появление обязательственных правоотношений рассматривается нами как форма юридического опосредования отношений между заинтересованными лицами, существующих в условиях уже сложившегося товарообмена: одно из этих лиц уже обладает товаром, а другое только желает его приобрести и готово предоставить его владельцу устраивающий его эквивалент. Регулирование обязательственных отношений, предметом которых является переход прав на вещь, является логически вторичным, поскольку первичным является закрепление правопорядком правового статуса обладателя вещи, которая уже потом в обязательственных правоотношениях приобретает форму товара. Отсюда следует, что правовое регулирование и охрана статики гражданского правоотношения предшествует регулированию его динамики. Весьма показательно в данной связи высказывание Р.ф. Иеринга: древнеримское мировоззрение предполагает присутствие вещи только для ее собственника, классическое и постклассическое право ориентировано на понимание вещи не только для собственника, но и остальных субъектов, вовлеченных в имущественный оборот <41>.

———————————

<41> См.: Jhering R. Passive Wirkungen der Rechte // JdP. 1871. Bd. 10. S. 508.

 

В юридической литературе также отмечалось, что с этого момента было переосмыслено содержание права кредитора, который с помощью actio in rem мог реализовать свое право, следующее либо из договора, либо из правонарушения (ex contractu vel ex delicto) против обязанного лица — должника.

На первый взгляд, ничто не мешает принять бездоказательно данное утверждение, хотя бы по тому лишь основанию, что в эпоху древнего права единственным мыслимым объектом права мог быть только физический предмет, а раз это так, то и любое отношение кредитора и дебитора может рассматриваться по типу структурной связи собственника и обязанного лица, на защиту которой главным образом был ориентирован весь сакральный процесс. Но это неверно. Действительно, legis actio sacramento предполагает символическое наложение руки, но значит ли это, что итогом разбирательства должен непременно стать вывод о принадлежности вещи, а любое требование должно соответствовать и превратиться в actio in rem даже в древнем праве? Думается, не значит. Наложением руки как символическим действием открывался сам процесс, предметом которого могли быть не только вопросы принадлежности вещи, а к примеру, защита отеческой власти или прав патрона. Совершение этого символического действия никак не связано ни с установлением вещного права, ни с обязанностью его непременного доказательства. Иначе пришлось бы признать, что любое лицо, подвергшееся личному задержанию за долги, свободным лицом изначально не является, а при условии удовлетворения прав кредитора власть над должником автоматически не прекращается без волеизъявления кредитора.

Такой подход противоречит источникам, но соответствует идеям цитируемых нами авторов — ведь именно такими заключениями чреваты гипотезы о существовании в древнем праве лишь вещного иска, формулой которого описывались все имущественные конфликты. Полагаем, что наложение руки в данном случае имеет значение и должно восприниматься не как способ установления или доказывания принадлежности, а как особое процессуальное средство, означающее, что одно лицо имеет определенное притязание к другому.

В последнем по времени русскоязычном переводе Дигест Юстиниана термин actio in rem переведен как «вещный иск». Столь вольная адаптация римской конструкции влечет за собой двусмысленность в понимании источников римского права. Представляется возможным привести несколько примеров на этот счет, показавшихся нам наиболее спорными.

Так, например, получается, что именно вещный иск может применяться для возврата исполненного по обязательству под влиянием страха <42>. Однако говорится ли здесь о том, что от передавшего под влиянием страха лица требуется доказывать вещный титул? Источники формулируют данное требование при помощи особого термина «in rem scripta», в то время как отнесение actio in rem scripta к группе actio in rem, не говоря уже о системе вещных исков, не является бесспорной истиной, что было подчеркнуто еще Р.ф. Зомом.

———————————

<42> Книга 4, титул 2, фрагмент 9, параграф 8 // Дигесты Юстиниана. М., 2008. Т. I. С. 417.

 

Вместе с тем «признание недействительности отчуждения (вещи)» допускается «посредством предоставления вещного иска» <43>. Специфика использованного в источниках термина in rem iudicio никак не обосновывает закрепления в переводе понятия вещного иска.

———————————

<43> Книга 4, титул 4, фрагмент 13, параграф 1 // Дигесты Юстиниана. М., 2008. Т. I. С. 473.

 

Publiciana in rem actio переведен как «вещный Публицианов иск» <44>. Но является ли он таковым на самом деле? Несомненно, он относится к группе actio in rem. Римская actio in rem не может считаться синонимом понятия «вещный иск», который в качестве особого универсального термина римской юриспруденцией не выделялся. Публицианов иск является не цивильным, а преторским иском: «Если кто-либо требует то, что в силу правомерного основания передано ему несобственником и еще не приобретено по давности — я дам суд». То есть претор предоставляет петиторную защиту давностному владельцу до истечения сроков давности от третьих лиц. При этом ничего прямо не говорится о правовой природе исковых требований. Прием фикции в данном случае использован не в материальном, а в процессуальном смысле. Полагаем, что эти суждения могли бы поколебать абсолютную убежденность в обоснованности отнесения Публицианова иска к числу вещных.

———————————

<44> Книга 6, титул 2, фрагмент 1 // Дигесты Юстиниана. М., 2008. Т. II. С. 185.

 

Переводчиками Дигест утверждается, что использование вещного иска по аналогии считалось допустимым в том случае, когда жена, ранее подарив мужу деньги и впоследствии отменив дарение, требует возврата приобретенной мужем на эти деньги вещи <45>. При этом не учитывается, что жена никогда этой вещью не владела и прав на нее не имела, что само по себе ставит под сомнение вещную природу данного требования.

———————————

<45> Книга 24, титул 1, фрагмент 55 // Дигесты Юстиниана. М., 2004. Т. IV. С. 439.

 

Положенной переводчиками традиции в понимании значения actio in rem и actio in personam преданно следует как учебная дисциплина, так и современная наука гражданского права. Так, в курсах римского права термин actiones in personam переводится на русский язык как «иски по защите отношений обязательственного права», а actiones in rem как «иски по защите отношений вещного права» <46>. Л.Г. Ефимова считает actio in rem способом охраны вещного, а actio in personam — обязательственного права <47>, оставляя без анализа и рассмотрения не только вопрос о гносеологическом происхождении и значении используемых понятий, глубоко уходящем корнями в историю права, но и соотношении защиты и охраны субъективных прав. С.А. Краснова предлагает видеть критерием разграничения actio in rem и action in personam «используемый в романистике критерий — вид права, на защиту которого направлен иск (объект защиты)» <48>. При этом автор не задается вопросом о существовании в римском праве понятия и системы вещных прав в значении современного правосознания. К аналогичным, ничем не подтвержденным выводам приходят и современные авторы, использующие такие безапелляционные утверждения в научных исследованиях и дискуссиях со ссылками на источники римского права на языке оригинала <49>. В таком случае неясны лишь основания для отождествления вещного иска в современном праве и римской actio in rem, игнорирование (оставление без контраргументов) на этот счет высказанных сомнений в юридической литературе по германскому праву, которые в любом случае должны попадать в поле зрения и оцениваться исследователем. Обоснованной видится позиция, согласно которой классификация исков на actiones in rem и actiones in personam рассматривается как особенность римского права, которое не фокусировало специального внимания на различии петиторных и посессорных исков <50>. Здесь же специально оговорено: «Термин «петиторный» не может восходить к классическому римскому праву» <51>.

———————————

<46> См.: Пухан И., Поленак-Акимовская М. Римское право (базовый учебник). М., 1999. С. 359.

<47> Ефимова Л.Г. О соотношении вещных и обязательственных прав // Государство и право. 1998. N 10. С. 35.

<48> Краснова С.А. Система способов защиты вещных прав. М., 2014. С. 6.

<49> Жужжалов М.Б. Понятие титульного и законного владения в российском гражданском праве // Закон. 2011. N 1. С. 67.

<50> См.: Bregante L. Le azioni a tutela della e degli altri diritti reali. Torino, 2012. S. 169.

<51> Ibid. S. 170.

 

Полагаем, что в приведенных примерах речь должна идти никак не о насаждении римскому праву особых понятий вещного права и вещного иска, которыми апеллирует современная цивилистика, а о более бережной интерпретации римской actio in rem, которая сохранила бы специфику исторических конструкций римского права. Римское право в его первозданном смысле и значении может быть известно вследствие многочисленных пробелов, противоречий в текстах, неотделимых сегодня наслоений (вмешательств) правовых культур более поздних исторических эпох никому другому, как самим римским юристам, в связи с чем достижение абсолютной и достоверной научной истины в гипотезах современных исследователей о понятиях actio in rem, actio in personam видится весьма сомнительной, если не утопичной задачей в перспективе возможности ее решения современными юристами. Изначальная сложность видится в уяснении с точки зрения современного правосознания базового понятия «in rem», перевод которого может варьироваться в зависимости от контекста конкретного текста источников. Перевод «in rem» как материальной вещи условен и весьма узок, а использование в переводе конвенционального термина чревато возникновением абстрактных понятий, которые едва ли были бы свойственны казуистическому римскому праву.

В римском праве не существовало четких нормативных признаков, идентифицирующих сферу внутреннего единства как actio in rem, так и actio in personam, что в немалой степени способствовало построению научных гипотез в Новое и Новейшее время.

Весьма оригинальный подход был изложен Г. Флюгером, который настаивал на том, что «настоящая противоположность между actio in rem и actio in personam проявляется в несостоятельности ответчика. Actio in rem — это притязания, которые согласно римскому праву остаются нетронутыми несостоятельностью ответчика, но изымают свой предмет невредимым из конкурсной массы, т.е. притязания на выделение из конкурсной массы в римском праве». Actio in personam, напротив, есть притязания, которые в случае несостоятельности сводятся к требованиям конкурсного кредитора <52>. Однако остается неясным, каковы основания для того, чтобы замыкать сферу действия названных исков несостоятельностью и считать последнюю «пробным камнем вещности» <53>.

———————————

<52> См.: Op. cit. S. 415.

<53> Ibid. 424.

 

В исследованиях германских цивилистов обнаруживается и еще одна особенность, согласно которой сам actio in rem истолковывается как возможное абстрактное право заявления иска — Abstracte Klagrecht. У этой конструкции нашлось достаточно много приверженцев <54>, тем не менее она не нашла подтверждения в опоре на источники. Получается, что с нарушением вещного права потерпевший правообладатель получает конкретное право на заявление иска, но до правонарушения у него существует некое абстрактное право. Логическое противоречие заложено в саму основу данной конструкции: чем объясняется существование абстрактного права на иск, если при правонарушении потерпевший располагает вполне конкретным иском. Э.И. Беккер совершенно справедливо отметил абсурдность данного подхода: «Абстрактное право на заявление иска и конкретное право на заявление иска существовали бы в одинаковой степени в соседстве друг с другом, как отец, сын и внук». Но какая в этом необходимость?

———————————

<54> См.: Puchta G.F. Lehrbuch der Pandekten. Leipzig, 1863. S. 125 — 127; Kierulff J.F.M. Theorie des Gemeinen Civilrechts. Altona, 1839. Bd. 1.

 

Помимо целесообразности возникают и иные вопросы: что является основанием возникновения «возможного абстрактного права на иск»: первичное приобретение материального права или потенциальная возможность его нарушения, чем в данном случае actio in rem отличается от actio in personam? Наличие возможного абстрактного права на иск никак не обосновывает вещную природу нарушенного права. Контракт, квазиконтракт, деликт и квазиделикт в таком случае также могут обосновывать как конкретные иски, так и «возможное абстрактное право» на их заявление.

Характеристика actio in rem как абстрактного права на иск относится всецело к состоянию права на иск, но не к материальному праву, которое пользуется защитой. Но даже в этом случае не вполне понятна ценность предлагаемой конструкции. Теория не способна обосновать цели, предмет, основания абстрактного иска и решать вопросы о его соотношении с конкретными исками, эффективно защищающими нарушенные права. Один из главных недостатков понятия «абстрактное право на иск» состоит в том, что его признание способствует стиранию граней между actio in rem и вещным правом и искусственно отодвигает на задний план решение вопроса о прикладном значении actio in rem в римском праве.

Чрезвычайно важен вопрос о значении категорий actio in rem и actio in personam в науке гражданского права. В современной отечественной юридической литературе встречается следующий не подкрепленный доказательствами вывод: «Деление исков на вещные и обязательственные (личные) уходит корнями в римское частное право» <55>.

———————————

<55> Новоселова А.А., Подшивалов Т.П. Вещные иски: проблемы теории и практики. М., 2012. С. 4.

 

В действительности понятийный аппарат римского права не использует специального термина — «вещный иск». Неслучайно крупнейшие исследователи римского права апеллировали понятиями «actio in rem» и «actio in personam» и намеренно отказывались от их отождествления с вещными и обязательственными исками, которые должны восприниматься как особые правовые понятия в современном праве <56>.

———————————

<56> См.: Kindel W. Op. cit. S. 38.

 

Существенной трудностью соотношения actio in rem и actio in personam в римском праве следует считать отсутствие четких границ и значения рассматриваемых понятий. Так, Ф.К.ф. Савиньи констатировал, что «все зависит от того, выполняется ли само обязательство до литисконтестации или нет; в первом случае имеет место actio in personam, во втором — actio in rem. Персональный иск направлен только против определенного и известного оппонента, иск in rem — против неизвестного и неопределенного оппонента». У actio in personam уже до нарушения прав определена личность единственно возможного правонарушителя-ответчика, который является должником в обязательстве. В actio in rem любое лицо изначально способно на правонарушение, которое может стать фактическим основанием иска. Выражение in rem вообще обозначает «неперсональное» . К actiones in rem относятся иски по защите вещного права, наследственного права, семейных прав, преюдициальные иски <57>. Этой же точки зрения придерживается и Б. Виндшейд, отметивший, что «выражения «in rem» и «in personam» в источниках обозначают противоположность личного и безличностного» <58>. Однако при этом не ясно, что следует понимать под личным и безличным и какое отношение эти категории имеют к вещным и обязательственным искам и правам.

———————————

<57> См.: Savigny F.C. Op. cit. S. 16.

<58> Windscheid B. Op. cit. S. 9.

 

К.Г.ф. Глюк специально оговорился, что в группе actio in rem сосуществуют различные по природе требования, часть из которых можно назвать установительными исками (негаторный иск), которые направлены на прекращение чинимого посягательства на право собственности, в то время как другие должны быть названы speciales in rem actiones, поскольку принадлежат отдельным субъектам и направлены на преследование права собственности в целом <59>.

———————————

<59> См.: der Pandecten nach Hellfeld. Erlangen, 1807. Bd. 8.1. S. 28.

 

Положенной романистами традиции следует и дореволюционная российская цивилистика. К.П. Змирлов отмечает, что у римлян иски делились на личные и безличные (in personam, in rem actions). Личный иск вытекает из права, по которому одно определенное лицо обязано по отношению к другому лицу совершить известное действие или его не совершать, так что при неисполнении обязательств иск вчиняется против определенного ответчика. Безличный иск (in rem) вытекает из права обладающего вещью требовать от всех без исключения уважения его прав и воздержания от их нарушения. Причисляется к числу безличных исков иск о признании законным или незаконным известного правоотношения <60>. Впоследствии В.М. Гордон относит к группе actio in rem преюдициальные иски, обязательным условием предъявления которых не может считаться правонарушение <61>. Показательна в данном случае позиция Хессе, отметившего, что «истец имеет в форме actio in rem иск, направленный на признание своего права и установление нарушенных правоотношений» <62>.

———————————

<60> См.: Змирлов К.П. К вопросу о пересмотре общих положений Устава гражданского судопроизводства // Журнал Министерства юстиции. 1897. N 1. С. 102 — 103.

<61> См.: Гордон В.М. Иски о признании. Ярославль, 1906. С. IV.

<62> Hesse… Ueber die actiones in rem // JdP. 1866. Bd. 8. S. 28.

 

Возникает вопрос: какие же могут быть основания отождествления для объединения преюдициальных, безличных и вещных исков в однородную группу способов защиты гражданских прав, если каждый из них имеет специфические цели и область применения?

Нельзя не учитывать, что действие in rem в римском праве многозначно и не определяется исключительным предметом регулирования вещных прав. К примеру, юридическая конструкция, означающая возможность прощения всем, также содержит in rem, но непосредственного отношения к предметной области вещного права не имеет — Pactum de nonon petendo in rem. Наконец, exceptiones in rem res означает не заявляемое посредством иска требование, а порождающий обязательство юридический факт. По свидетельству Р. Дубишара, выражение «in rem» употребляется в отношении всего того, что имеет некую универсальность: «exeptio in rem», «pactum in rem», «loqui in rem» <63>. Из приведенных примеров никак не следует весомых оснований, по которым могло бы проводиться отождествление actio in rem и вещных исков.

———————————

<63> См.: Dubischar R. Ueber die Grundlagen der schulsystematischen Zweiteilung der Rechte in sogenannte absolute und relative. , 1961. S. 84.

 

Зададимся вопросом: обосновано ли определение значения «actio in rem» абстрактной категорией — «безличностное». Даже поверхностная оценка предлагаемого решения позволяет заметить, что им достигается прямо противоположная цель, преследуемая научным направлением, определяющим actio in rem понятием вещного иска. Наблюдается смещение акцента внимания со сферы защиты вещных прав, имеющей вполне определенное гражданско-правовое содержание и задачи применения, на трудно осязаемую правом область безличностного. Нет оснований не согласиться с Хессе, сделавшим следующий вывод: «В этом повествовании слово «безличностное» кажется мне совершенно недостаточным; это чисто отрицание не дает ничего того, что может обозначать сущность и действие in rem» <64>. И далее: «Слова «persona» и «res» зачастую имеют более формальное значение там, где их наличие требуется показать их в противоречии, например, если речь идет о formulae in personam или in rem conceptae, или в предложении: Praetor generaliter et in rem loquitur, причем тем самым не ставится под вопрос любое материальное значение. В материальном отношении res в отличие от persona обозначает в общем любые не привязанные к конкретному лицу, но имеющие отношение к требованию, праву или вещи отношения, так, например: exceptiones personae или exceptio rei cohaerentes, pactum in personam или in rem conventum. Это относится также к actio in personam и in rem» <65>.

———————————

<64> Hesse… Op. cit. S. 23.

<65> Ibid. S. 30.

 

В позиции Ф.К.ф. Савиньи и его последователей о различиях actio in rem и action in personam обнаруживаются и иные дискуссионные аспекты, заслуживающие интереса исследователя.

В первую очередь вызывает сомнения, что разграничение actio in rem и actio in personam может осуществляться в зависимости от состояния до литисконтестации, поскольку последняя имеет прежде всего процессуальное значение в части реализации права на иск. Определение сферы применения понятий «actio in rem» и «actio in personam» относится к задачам материального права. Кроме того, нельзя не заметить, что многие из процессуальных институтов, имевших большое значение для защиты римского собственника, к числу которых, к примеру, следует отнести возможность вынесения решения, согласно которому ответчик обязан уплатить деньги вместо оказания услуги или возврата вещи in natura, утратили прежнее значение в современном праве.

Небесспорно и заключение Ф.К.ф. Савиньи о том, что actio in rem направлено против неопределенного, неизвестного процессуального оппонента. Нарушение права собственности или вещного права, являясь основанием права на иск, определяет строго определенную личность ответчика. Нет такого иска, который мог бы быть заявлен против неопределенного или неизвестного процессуального оппонента: пока истец не знает личности незаконного владельца своей вещи, у него отсутствует реальная и юридическая возможность заявления иска. Примечательно, что личность ответчика также не определена в actio in personam до нарушения права, если соответствующие иски заявляются на основании obligatio ex malefcio. Личность ответчика определяется только с момента нарушения прав, причем в качестве ответчика выступает строго определенное лицо — правонарушитель.

П. Эртманн считает, что in rem как термин, взятый из источников, означает не более и не менее чем «наделенный абсолютным действием» <66>, поскольку сама абсолютная направленность притязания, если таковая все же и будет усмотрена, сама по себе не дает никаких представлений ни о сущности субъективного гражданского права, ни о специфике применяемого способа его защиты. Интерпретация in rem, допущенная П. Эртманном, позволяет сделать вывод о том, что римское право выделяло не только вещные права и иски, но и абсолютные права и иски. Но в таком случае возникают вопросы: в чем видятся отличия вещных прав от абсолютных, каково их соотношение и способы защиты? Аргументированных ответов на эти вопросы, как и доказательств обоснованности суждений о зарождении в римском праве основ развитого учения о понятии и систематизации субъективных прав, не обнаруживается.

———————————

<66> См.: Oertmann P. Der Dinglichkeitsbegriff // JdP. 1892. Bd. 19. S. 454.

 

Характеристика actio in rem в том виде, в каком ее предлагает Ф.К.ф. Савиньи, ничем не отличается от персональных исков ex delicto и quasi delicto, поскольку в этом случае любое лицо способно на нарушение прав, а данные им определения actio in personam не относятся к искам ex maleficio <67>.

———————————

<67> См.: Hesse… Op. cit. S. 24.

 

Интересная характеристика actio in rem как вещного иска была дана российскими дореволюционными цивилистами: «Отыскивая по суду свою вещь, собственник ссылается прямо на свое отношение к вещи (hanc rem meam esse ajo). От этого иск его есть иск вещный (action in rem)» <68>. Кажется очевидным, что на свое отношение к вещи (правомочие на передачу и срочное владение вещью) может сослаться и кредитор в обязательственном праве, правомочный к предоставлению вещи в свою пользу, что, как представляется, никак не говорит о специфике только вещного права или вещного иска.

———————————

<68> Митюков К.А. Курс римского права. Киев, 1912. С. 78.

 

Немалое значение для отождествления actio in rem и вещного иска имело заключение германских цивилистов о том, что actio in rem — это иск, который находится в фиксированном отношении к вещи <69>, а actio in personam направлен только на действия должника, и если этого не происходит, может распространяться на исчисляемый в деньгах интерес истца <70>. Показательно, что Э.И. Беккер указывает, что любому вещному праву соответствует определенный фактический статус поведения правообладателя, «который мы имеем обыкновение называть владением… в зависимости от обстоятельств нарушения… целью заявления иска является восстановление владения» <71>.

———————————

<69> См.: Bekker. E.I. Uber die actiones in rem // JDGDR. 1860. Bd. 4. S. 187.

<70> См.: Sintenis C.F.F. Das practische gemeine Civilrecht. Leipzig, 1844. Bd. 1. S. 254 — 255.

<71> Bekker E.I. Op. cit. S. 185.

 

Противоречивость данных суждений обнаруживает себя уже в том, что далеко не каждое ограниченное вещное право включает в себя правомочие владения; само же владение может и не относиться к правомочиям. К тому же могут быть названы персональные иски, посредством которых могут осуществляться права, имеющие непосредственное отношение к вещам: actio ad exhibendum, interdictim quod vi aut clam и др.

Кроме того, столь общая формулировка значения actio in rem может быть понята как зависимость возможности заявления требования от состояния владения, но в отношении confessoria и negatoria вообще не действует правило, согласно которому роль ответчика определялась бы состоянием владения вещи. Скорее, сделанное заключение в большей степени актуально для виндикационного иска, удовлетворение которого зависит от сохранившегося в натуре у ответчика спорного имущества. Р.ф. Иеринг уточняет, что формулировка именно римской reivindicatio подчеркнула привязанность к вещи (rem actoris esse), формулировка actio in personam подчеркнула привязанность к должнику (Titium dare oportere), тогда как формулировка actio confessoria — право истца (jus mihi esse) <72>. В подтверждение сказанного Р.ф. Иеринг приводит следующую характеристику виндикации: «Она идет за вещью туда, куда она попадает, и ей не нужно от нее ничего, кроме того, что она сама может предоставить без осуществления посреднической деятельности ответчиком; вещь несет ответственность, вещь оказывает услуги, личность ответчика теперь имеет такое значение, что он занимает среднее положение между истцом и объектом его требования и только должен быть перемещен в сторону посредством процесса» <73>. Важно подчеркнуть, что речь идет о специфике именно виндикации, а не любого из actio in rem.

———————————

<72> См.: Jhering R. Passive Wirkungen der Rechte. Bd. 10. S. 394.

<73> Jhering R. Geist des Rechts auf den verschiedenen Stufen seiner Entwicklung. Leipzig, 1865. Bd. 3. S. 178.

 

Особого внимания требует вопрос о соотношении actio in rem и вещного права. Контуры понятий iura in re, iura in re aliena очень слабо сформулированы в источниках. Имеющиеся сведения о них не дают оснований считать понятия «iura in re» и «вещные права», «iura in re aliena» и «ограниченные вещные права» синонимами. В научных исследованиях довольно редко встречаются общие положения о специфике jura in re и jus in re, которые давали бы законченные представления о них как о юридических понятиях в системе координат субъективных частных прав <74>. Подчеркивая именно практическую значимость разделения actio in rem и action in personam в римском праве, Й.Ф.М. Керульф в «широком смысле» без всяких объяснений отождествлял actio in rem с вещными правами <75>, оговаривая, что actio in rem и actio in personam могут быть поняты как формы возможных волеизъявлений в вещном и личном праве <76>. Современные французские цивилисты отмечают, что противопоставление jus in re и ius in personam основано на языке схоластики и лишь частично основано на римском праве. В их понимании jus in re означает право, воплощенное в вещи, в отличие от него личное право как таковое отстранено значительно дальше и квалифицируется как jus ad rem (право на передачу вещи) <77>. В германских курсах вещного права отмечается, что понятие «jus ad rem» исторически представляло собой право требования с «вещными элементами» (буквально — отнюдь не полноценное вещное право! — С.С.) и не может быть понято как «первая ступенька к приобретению вещных прав» <78>.

———————————

<74> Hugo G. Lehrbuch und Chrestomathie des classischen Pandecten-Rechts. Bd. 1. , 1790. S. 211.

<75> Kierulff J.F.M. Theorie des Gemeinen Civilrechts. Altona, 1839. Bd. 1. S. 158.

<76> Ibid. S. 167.

<77> Malaurie P., Aynes L. Les biens. Paris, 2007. P. 86.

<78> См.: Wilhelm J. Sachenrecht. S. 7.

 

Понятия и система ограниченных вещных прав являются результатом более позднего развития юридической науки в сравнении с римским правом. Выдающиеся представители немецкой юриспруденции нередко уклоняются от прямого ответа на вопрос о соотношении римской iura in re aliena и германского понятия ограниченного вещного права. К примеру, Р.ф. Иеринг отмечает разность права собственности и iura in re aliena в афористичной манере. Им признается, что и право собственности, и виды прав на чужие вещи существуют рядом друг с другом, различия видятся в пределах юридических возможностей субъектов: «пространство, которое необходимо ограниченному праву, отсутствует у ограничиваемого» <79>.

———————————

<79> Jhering R. Passive Wirkungen der Rechte. S. 509.

Содержание

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code