Гражданско-правовые санкции за совершение коррупционных правонарушений

В последнее время в российской юридической литературе высказывается идея о тотальной конфискации в гражданском праве, применение которой оказывается возможным вне зависимости от наказания за совершенное преступление или административный проступок. К сожалению, сторонники этой идеи далеко не всегда оценивают последствия предлагаемых ими решений не только с точки зрения соответствия гражданско-правовым средствам, но и в отношении норм публичного права. Авторы представленной статьи — С.А. Синицын и Е.В. Позднышева — исходя из того, что конфискация не является в чистом виде гражданско-правовой санкцией, обосновывают тезис о том, что потенциал действующего гражданского законодательства, находящегося в развитии, включает иные эффективные меры предупреждения и пресечения коррупционных правонарушений.

 

Задачи гражданско-правового регулирования, функции и принципы гражданского права, определенные в статье 1 Гражданского кодекса РФ, изначально не преследуют цели репрессивного воздействия на правонарушителя, а потому гражданско-правовые санкции направлены преимущественно на восстановление положения, предшествовавшего правонарушению, имеют ярко выраженный компенсаторно-восстановительный, а не карательный характер, ориентированы на полное возмещение причиненного вреда. Гражданско-правовые средства и гражданское законодательство самостоятельно не регулируют и не разрешают вопросы о выявлении и пресечении коррупционных правонарушений, а играют вспомогательную роль в восстановлении правового положения, предшествовавшего их совершению, содействуют наиболее полному возмещению причиненного вреда. Нормы гражданского законодательства могут образовывать дополнительный правовой инструмент борьбы и противодействия коррупционным преступлениям, который применим в единстве с нормами уголовного и уголовно-процессуального права, но не в качестве единственно возможной альтернативы норм уголовного или административного права.

Борьба с коррупционными правонарушениями и преступлениями коррупционной направленности образует комплексную задачу слаженного взаимодействия всех отраслей законодательства. В первую очередь требуют детальной проработки и конкретизации виды и общее понятие коррупционных правонарушений в российском законодательстве и доктрине. Режим неукоснительного соблюдения прав и свобод человека и гражданина, законности и правопорядка, торжество конституционных принципов неприкосновенности собственности в совокупности предполагают, что гражданско-правовые санкции за совершение коррупционных правонарушений могут применяться только в том случае, когда в установленном порядке и процедурах установлен правонарушитель и его вина доказана вступившим в силу судебным актом.

Исторически сложилось, что правовое противодействие взяточничеству оказывалось именно уголовным правом. И это вполне логично, поскольку коррупционные правонарушения квалифицируются не иначе как преступления, наказуемые уголовными наказаниями. Верно и то, что коррупционные схемы на корню подрывают авторитет и доверие населения к аппарату государственных служащих, в их изобличении и искоренении заинтересовано общество. Общественная опасность коррупционных правонарушений чрезвычайно высока, поскольку их совершение не только дискредитирует значимость органов власти и управления, но и влечет за собой слияние преступного поведения с государственным аппаратом, который перестает выступать мерилом и зеркалом законности и правопорядка.

На текущий момент система российского гражданского законодательства не обеспечивает адекватные и эффективные механизмы противодействия коррупционным преступлениям. Обращают на себя внимание как трудности и пробелы в восприятии международного регулирования, так и более частные национальные особенности российского законодательства.

До настоящего времени Российской Федерацией не ратифицированы важнейшие акты международного права. Речь идет о статье 20 Конвенции ООН против коррупции, принятой Резолюцией от 31 октября 2003 г. N 58/4, где говорится, что каждое государство-участник рассматривает возможность принятия законодательных мер, которые могут потребоваться, с тем, чтобы признать в качестве уголовно наказуемого деяния, когда оно совершается умышленно, незаконное обогащение, т.е. значительное увеличение активов публичного должностного лица, превышающее его законные доходы, которые оно не может разумным образом обосновать. Конечно, данная норма не может не вызывать вопросов, поскольку предлагает механизм объективного вменения вины в уголовном процессе через гражданско-правовой, имущественный статус государственного служащего или его близких родственников. Получается, что само имущество, находящееся в собственности, является достаточным доказательством вины. Тем самым игнорируется фундаментальная значимость презумпции невиновности, а гражданское право становится подспорьем в выполнении задач уголовного и уголовно-процессуального законодательства. Едва ли с таким подходом можно согласиться лишь на том основании, что общественная опасность от совершения коррупционных правонарушений возрастает и распространяется в различных модификациях подобно инфекционной эпидемии в обществе.

Российский законодатель пошел по иному пути, как видно, определив более оптимальный подход в национальном гражданском законодательстве. Запланированная Концепцией развития гражданского законодательства реформа вещного права была отложена на неопределенное время, а пока выборочно и фрагментарно дополнены нормы ГК РФ о прекращении права собственности новым основанием: в пункте 9 ч. 2 ст. 235 Кодекса закреплено правило об обращении в доход государства имущества, в отношении которого не представлены доказательства его приобретения на законные доходы по законодательству о противодействии коррупции. В настоящее время практика применения данной нормы не сложилась, чему находится довольно простое объяснение — изначальная неопределенность порядка ее применения и круга субъектов. Пункт 9 ч. 2 ст. 235 ГК РФ имеет значение локальной нормы и адресную направленность в отношении лица, осужденного вступившим в силу приговором за получение взятки, и не является общей нормой, распространяемой на всех субъектов гражданского права (любые третьи лица, контрагенты лица, впоследствии осужденного за совершение коррупционных преступлений, и др.). Абсурдна сама идея автономного существования механизма конфискации в гражданском законодательстве в отрыве от законодательства уголовного и административного. До настоящего времени Российская Федерация без веских удовлетворительных причин и оснований не ратифицировала Конвенцию о гражданско-правовой ответственности за коррупцию от 4 ноября 1999 г. ETS N 174, в то время как данная Конвенция содержит ряд заслуживающих внимания рекомендаций по развитию национального законодательства и правоприменения.

Отсутствие слаженного механизма гражданско-правовых средств противодействия коррупционным преступлениям образует существенный пробел в законодательстве современной России. В частности, нет специальных норм о недействительности коррупционных сделок (состав и последствия), норм, позволяющих определить потерпевшего при совершенном коррупционном правонарушении. В теоретической литературе практически отсутствуют исследования, определяющие понятие и последствия коррупционной сделки.

Теоретические наработки, ориентирующие судебно-арбитражную практику на квалификацию коррупционных сделок по статье 169 ГК РФ, не достигают своей цели, поскольку вследствие гуманизации гражданского законодательства правила данной статьи предусматривают в качестве правового последствия для сделки двустороннюю реституцию. Статья 169 ГК РФ является общей, «каучуковой» нормой, действие которой не может обеспечить восстановление баланса прав и законных интересов, существовавшего до заключения и исполнения коррупционной сделки: в доктрине недействительность сделок, совершенных с противоправными целями, традиционно связывалась с действием общих норм, сферу действия которых трудно оценить заранее.

Конфискация (ст. 243 ГК РФ) является не гражданско-правовой санкцией (ни самостоятельным видом, ни разновидностью) или мерой гражданско-правовой ответственности в собственном смысле слова, а особым правовым последствием совершения преступления или правонарушения, ответственность за которое в санкции нормы уголовного или административного права предусматривает в качестве наказания конфискацию. ГК РФ лишь закрепляет гражданско-правовые последствия конфискации как прекращения права собственности, конкретизируя уже установленную законодателем санкцию. Традиционно в юридической литературе по гражданскому праву даже в период отрицания частноправовых начал регулирования имущественных отношений конфискация рассматривалась в виде наказания.

Пункт 8 ч. 2 ст. 235 ГК РФ нуждается в конкретизации, поскольку практическое применение этой нормы осложнено неясностью круга лиц, чье имущество может быть обращено в доход Российской Федерации, неопределенностью процессуальной формы и вида судопроизводства, при котором может осуществляться обращение в доход государства такого имущества. Норма пункта 8 ч. 2 ст. 235 имеет ярко выраженную специфику. От разновидности конфискации ее отличает то, что отсутствие доказательств приобретения имущества на законные средства и доходы само по себе еще не образует никакого правонарушения или преступления, а может порождать лишь предположения.

Сказанное актуализирует задачу совершенствования российского гражданского законодательства в части установления специального состава недействительности коррупционной сделки, установления специальных правовых последствий ее недействительности в виде односторонней реституции и компенсации, размер которой должен определяться не менее 25% цены такой сделки. Перед доктриной и законодательством стоит актуальная задача определения единого подхода к коррупционным сделкам и их конкретных видов.

Дополнение перечня оснований прекращения права собственности на имущество, в отношении которого в соответствии с законодательством о противодействии коррупции не представлены доказательства приобретения на законные доходы (п. 8 ч. 2 ст. 235 ГК РФ), выглядит не только нормативно не конкретизированным, но и излишним, поскольку при наличии дополнений в ГК РФ с задачей обращения взыскания в доход государства имущества, приобретенного на незаконные доходы, мог бы справиться институт неосновательного обогащения (гл. 60 ГК РФ).

Гражданско-правовой механизм противодействия коррупционным правонарушениям не может ограничиваться предусмотренными законодательством составами недействительности коррупционных сделок. Целесообразно также использовать богатый потенциал гражданского права в части одностороннего расторжения договора, экономическая невыгодность исполнения которого для публичного образования будет установлена в ходе контрольно-ревизионных мероприятий деятельности органа власти или должностного лица. Одностороннее расторжение договора не должно обосновываться вступившим в силу приговором уголовного суда по делу о коррупционном преступлении. Заключение фиктивных и «откатных» договоров, в ряде случаев преследующих единственную цель легализации денежных средств или заключенных по заведомо завышенным или заниженным ценам, процветает в сфере государственных закупок и заказов. Регламентированное законодательством право одностороннего расторжения договора, соединенное с требованием о возмещении неосновательно полученного из бюджета соответствующего уровня, во многом способно гарантировать интересы публичной власти и обеспечить целевое расходование бюджетных средств, залатать бреши в бюджете. Соответственно потребуют изменений положения ГК РФ в этой части (ст. 310).

Следующим перспективным направлением совершенствования действующего российского гражданского законодательства может стать закрепление норм о возмещении репутационного вреда публично-правовому или муниципальному образованию, причиненного совершением преступления коррупционной направленности, в цивилистическом процессе. В соответствии с пунктом 2 ст. 2 ГК РФ нематериальные блага защищаются гражданским законодательством, если иное не вытекает из существа этих нематериальных благ. При этом к нематериальным благам относятся в том числе доброе имя и деловая репутация (ст. 150 ГК РФ).

В настоящее время в судебной практике сложился подход, согласно которому подлежит компенсации нематериальный (репутационный) вред, причиненный действиями (бездействием), нарушающими неимущественные права юридического лица (Постановление Президиума ВАС РФ от 17 июля 2012 г. N 17528/11). Вред в данном случае причиняется в том числе формированием в обществе негативного суждения о соответствующем субъекте в сфере осуществляемой им деятельности, при этом формирование положительной оценки о субъекте зависит не только от органов управления, но и от каждого его сотрудника. Нематериальный (репутационный) вред подлежит возмещению по правилам главы 59 ГК РФ «Обязательства вследствие причинения вреда» при доказанности общих условий деликтной ответственности (наличия противоправного деяния со стороны ответчика, неблагоприятных последствий этих действий для истца, причинно-следственной связи между действиями ответчика и возникновением неблагоприятных последствий на стороне истца, вины причинителя вреда). Для подтверждения наступления неблагоприятных последствий в виде нематериального (репутационного) вреда истца необходимо установить факт сформированной соответствующей репутации истца, а также факт утраты доверия к его репутации. При выявлении причинно-следственной связи между действиями ответчика и возникновением неблагоприятных последствий на стороне истца суды должны учитывать наличие реальной возможности влияния действий ответчика на формирование мнения об истце у третьих лиц (Постановление Президиума ВАС РФ от 17 июля 2012 г. N 17528/11). Таким образом, поскольку к субъектам гражданского права, указанным в ст. 124 ГК РФ (Российская Федерация, субъекты Федерации, муниципальные образования), применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, и от имени указанных субъектов в гражданском обороте выступают органы государственной власти, местного самоуправления, а в соответствующих случаях также юридические лица и граждане, в случае совершения соответствующим должностным лицом виновных коррупционных действий, подтвержденных вступившим в законную силу приговором суда, у публичных субъектов, сотрудником которого являлось указанное должностное лицо, возникает право на возмещение последним репутационного вреда, выразившегося в том числе в формировании негативного мнения в обществе о соответствующем публичном субъекте, потенциально возможном снижении доверия к нему.

С.А.Синицын, Е.В.Позднышева

«Законодательство и экономика», 2015, N 5

Ключевые слова: коррупционные правонарушения, недействительность коррупционной сделки, гражданско-правовые санкции.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code